Жанетт Винтерсон «Письмена на теле» (отрывок)

Предисловие переводчика: роман Жанетт Винтерсон «Письмена на теле» («Written on the Body»)- это история любви, по сути своей — поэма в прозе. Основная особенность романа в том, что пол рассказчика так никогда и не раскрывается автором. Это довольно сложно сделать посредством русского языка, что и создавало основную трудность при переводе этого романа. Поэтому я приношу извинения за некоторое изменение синтаксической структуры предложений, что в результате, слегка отразилось и на общем стиле повествования. Тем не менее я надеюсь, что мне удалось сохранить поэтику и общую атмосферу романа.

Почему мы измеряем любовь утратой?
Уже три месяца нет дождя. Деревья, исследуя внутренность земли, посылают остатки корней в сухую землю; корни деревьев подобны лезвиям, готовым вскрыть любую водоносную артерию.
Виноград засох на лозе. То, что должно быть упругим и плотным, лопаясь под зубами и растекаясь во рту, стало дряблым и гноящимся. Не испытать мне в этом году удовольствия от перекатывания пальцами голубых виноградин, мускусом смазывающих мою ладонь. Даже осы избегают тягучих коричневых капель. В этом году даже осы. Но не всегда было так. Я вспоминаю один сентябрьский месяц: Древесный Голубь Красный Адмирал
Желтая Страда Оранжевая Ночь.
Ты сказала «Я люблю тебя».
Почему так происходит, что самая неоригинальная вещь на свете, которую мы говорим друг другу все еще остается тем, что мы страстно желаем слышать?
«Я люблю тебя» — это всегда цитата.
Не ты и ни я не были первыми, сказавшими эти слова, и все же, и когда ты произносишь это, и когда я
произношу это — мы разговариваем как дикари, которые нашли три слова и поклоняются им. Когда-то и мне довелось поклоняться им; а теперь я здесь, со своим одиночеством, на камне, высеченном из моего собственного тела.

КАЛИБАН: Вы научили меня говорить и все что я выгадал из этого — это то, что я могу теперь ругаться. Да унесет вас красная чума за то, что вы научили меня говорить. (Шекспир, «Буря» прим.переводчика)

Любовь требует выражения. Она не останется спокойной, молчаливой, доброй, скромной, видимой, но неслышимой, нет. Она разразится языком хвалы, высокой нотой, которая вдребезги разобьет стакан и выплеснет воду. Это не любовь садовника, лелеющего свой сад. Это игра в кошки-мышки, и жертва в ней — ты. Проклятие лежит на этой игре. Как можно упорно продолжать игру, когда правила постоянно меняются? Я назову себя Алисой и стану играть в крокет с фламинго в руках. В Стране Чудес все плутуют, а Любовь — это Страна Чудес,не так ли? Любовь вращает мир. Любовь слепа. Все что тебе нужно это любовь. Никто еще не умер от разбитого сердца. Ты переживешь это. Все изменится, когда мы поженимся. Подумай о детях. Время великий лекарь. Все еще ждете
Мистера Идеального? Мисс Идеальную? А может всех маленьких идеальчиков?
Всему виной стереотипы. Ясная эмоция ищет ясного выражения. Если то, что я чувствую — неясно, может ли это называться любовью? Любовь вселяет такой ужас, что все, что я могу сделать это засунуть ее под мусорную корзину с грудой милых розовых игрушек и посылать себе поздравительные открытки с надписью : «Поздравляю с помолвкой». Но нет никакой помолвки, есть только полное разрушение. Я отчаянно отворачиваю лицо в сторону, чтобы любовь не заметила меня. Мне нужна разбавленная версия любви, небрежный язык, незначительные жесты. Продавленное кресло из стереотипов. Все в порядке — миллионы задниц сидели здесь до меня. Пружины сильно изношены, ткань зловонна и привычна. Мне нечего опасаться, видите — мои бабушка с дедушкой поступали именно так: он — в жестком воротничке и клубном галстуке, она — в белом муслиновом платье, двигающимся вслед за движениями ее тела. Они поступали так, мои родители поступали так, почему бы и мне теперь не делать
то же; вытянуть вперед руки — не для того чтобы удержать тебя, просто, чтобы сохранить баланс, продвигаясь на ощупь к этому креслу. Как мы будем счастливы! Как все будут счастливы! И они жили долго и счастливо и умерли в один день.
Жаркое августовское воскресенье. Я плыву на лодке по отмели реки там, где маленькие рыбки подставляют свои животы под солнце. По обеим сторонам реки — совершенная зелень травы уступает место психоделически ядовитым пятнам лайкровых шорт и гавайских маек, сделанных в Тайване.

Они кучковались группками, в любимой для всех семей манере: отец с газетой, упирающейся в его выпирающий живот, мать, согнувшаяся над термосом.
Дети, тощие, как карамель на палочке и как карамель на палочке розовые. Мать видит как ты входишь и вздымает свое тело с полосатого шезлонга: «Как Вам не стыдно. Здесь кругом семьи».
Ты смеешься и машешь рукой, твое тело светится под чистой зеленой водой, ее очертания подходят очертаниям твоего тела, она удерживает тебя, доверяет тебе. Ты переворачиваешься на спину, твои соски скользят по поверхности реки и река украшает твои волосы водорослями. Ты вся молочного цвета, кроме твоих волос, твоих рыжих волос, обвившихся вокруг твоего плеча.
«Я позову мужа, пусть-ка посмотрит на тебя. Джордж иди сюда. Джордж иди сюда».
«Ты разве не видишь, что я смотрю телевизор? — произносит Джордж не оборачиваясь.
Ты встаешь и вода стекает с тебя серебряными струями. Не раздумывая я вхожу в воду и целую тебя. Ты обвиваешь руками мою загорелую спину. Ты говоришь: «Здесь нет никого кроме нас».
Я поднимаю голову и вижу, что берег пуст. Ты старалась не произносить тех слов, которые вскоре стали нашим личным алтарем. Мне доводилось говорить их множество раз, ронять как монеты в колодец желаний с надеждой, что когда-нибудь они позволят мне сбыться. Мне доводилось говорить их много раз, но не тебе. Мне доводилось раздавать их как незабудки, девушкам, которым следовало бы лучше знать их цену. Мне доводилось использовать их как пули и как бартер. Мне не нравится думать о себе, как о неискреннем человеке, но если я говорю «Я люблю тебя «и знаю что это неправда, кто же я тогда? Буду ли я лелеять тебя, обожать тебя, уступать тебе, делаться лучше для тебя, смотреть на тебя и всегда видеть тебя, говорить тебе правду? И если все это не любовь, тогда что любовь?
Август. Между нами разгорелся спор. Ты хочешь, чтобы любовь всегда была такой как в этот день, верно? 33 градуса даже в тени. Этот накал, этот жар; солнце как дисковая пила проходящая сквозь твое тело. Это потому, что ты приехала из Австралии?
Ты не отвечаешь, только держишь мою горячую руку в своих холодных пальцах, легко ступая в льняном и шелковом. Я чувствую себя нелепо. На мне шорты с татуировкой «Из вторичного сырья» по всей штанине. Я вспоминаю одну свою подружку, которая считала, что носить шорты перед общественными памятниками неэтично. Когда мы встречались, мне приходилось привязывать свой велосипед у Чаринг-Кросс и переодеваться в туалете перед свиданием с ней у памятника Нельсону. «К чему беспокоиться? У него только
один глаз.»
«У меня их два» — говорит она и целует меня. Глупо запечатлевать алогичное поцелуем, но именно так я обычно поступаю в подобных ситуациях.
Ты не отвечаешь. Почему человеку нужны ответы? Я полагаю, в какой-то степени потому, что без ответа, какого бы то ни было, вопрос сам по себе начинает звучать глупо. Попробуйте встать перед классом и попросить назвать столицу Канады. На тебя уставятся глаза, одни — безразличные, враждебные, другие — косящие в сторону. Ты повторяешь снова. «Назовите мне столицу Канады». Пока ты ждешь в тишине, ты являешь собой абсолютную жертву, и твой собственный разум начинает сомневаться. Какой город столица Канады? Почему Оттава, а не Монреаль?
Монреаль намного красивей, espresso там намного лучше и у тебя есть друг, который живет там. И вообще, какая разница, какой город — столица, возможно в следующем году все будет по другому. Возможно Глория пойдет в бассейн сегодня вечером. И так далее. Гораздо труднее справиться с молчанием, когда дело касается более сложных вопросов, оставленных без ответа, вопросов, требующих больше чем простого односложного ответа. Однажды заданные, они не испаряются, не оставляют твой разум безмятежно размышляющим. Однажды произнесенные, они приобретают объем и материю, заставляют тебя спотыкаться на ступенях, будят тебя по ночам. Черная дыра засасывает все, что ее окружает и даже свет не способен сбежать оттуда. Это лучше, чем вообще не задавать вопросов? Что лучше — быть довольной свиньей или несчастным Сократом? Покуда скотобойни более жестоки к свиньям, чем к философам, я рискну задавать вопросы.
Мы возвращаемся в квартиру, которую мы снимаем вдвоем и ложимся на одну из односпальных кроватей. Во всех комнатах, сдаваемых в аренду, начиная от Брайтона и заканчивая Бангкоком, покрывало никогда не сочетается с ковром и полотенца всегда чересчур узкие. Одно из них я кладу под тебя, чтобы уберечь простынь. Ты кровоточишь.
Это была твоя идея снять квартиру, чтобы попытаться почаще быть вместе; не только в обед, на ночь, или за чашкой чая на углу библиотеки. Ты все еще замужем, и хотя у меня не слишком много угрызений совести относительно этого благословенного состояния, мне пришлось научиться испытывать кое-что в этом духе.
Я часто думаю о браке, как о витрине, которая напрашивается на то, чтобы в нее бросили кирпич. Самопоказ, самодовольство, льстивость, непроницаемость, пучкогубость. Манера с которой женатые пары квартетом выходят на прогулку напоминает мне какую-то пантонимическую упряжку — мужчины, идущие вместе впереди, женщины, плетущиеся слегка поодаль. Мужчины, несущие джин с тоником от стойки бара, женщины, несущие свои сумочки в туалет. Не всегда это бывает именно так, но чаще всего именно так и бывает.
Мне пришлось пройти через множество браков. Не размеренно вышагивая по ковровой дорожке, а всегда карабкаясь вверх по ступенькам. Я начинаю осознавать, что каждый раз выслушиваю одну и ту же историю. Вот как это происходит:

***

Интерьер. Полдень.
Ванная. Занавес наполовину спущен. Одежда разбросана. Обнаженная женщина, определенного возраста, лежит на кровати , глядя в потолок. Она хочет что-то сказать. Ей трудно это сделать. Играет магнитофон. Поет Элла
Фицджералд: «Леди танцует блюз».
ОБНАЖЕННАЯ ЖЕНЩИНА Я хотела сказать что я обычно не делаю этого. Наверное это называется адюльтер. (Она смеется). Я никогда не делала этого раньше. Я не думаю, еще когда-то смогу это сделать. С кем-нибудь еще.
Но я хочу заниматься этим с тобой снова и снова. (Она переворачивается на живот). Ты же знаешь, я люблю своего мужа.. Я действительно люблю его. Он не похож на других мужчин. Иначе я бы не вышла за него замуж. Он не такой как все, у нас с ним много общего. Мы беседуем.
Ее любовник проводит пальцем по ее приоткрытым губам. Ложится на нее, смотрит на нее. Любовник ничего не говорит.
ОБНАЖЕННАЯ ЖЕНЩИНА Если бы я не встретила тебя, мне кажется , что я все- равно что-то искала бы. Я могла бы получить диплом в Открытом Университете. Я не думала об этом. Я никогда не хотела причинить ему даже минутную тревогу. Именно поэтому нам следует быть очень осторожными. Я не хочу быть жестокой и эгоистичной. Ты ведь понимаешь это, правда?
Ее любовник встает и идет в туалет. Обнаженная женщина приподнимается на локте и продолжает свой монолог обращаясь по направлению к ванной.
15
ОБНАЖЕННАЯ ЖЕНЩИНА Только недолго, милый. (Делает паузу). Я пыталась убрать тебя из своих мыслей, но мне кажется, я не могу убрать тебя из своей плоти. Я думаю о твоем теле день и ночь. Когда я пытаюсь читать, то что я читаю — это ты. Когда я сажусь есть, то что я ем — это ты. Я женщина средних лет, счастливая в браке, но все что
я вижу — это твое лицо. Что ты сделал со мной?
Ее любовник плачет. Конец сцены.

Очень лестно осознавать что ты и только ты, великий любовник, смог сделать это. Что без тебя этот брак, хотя и несовершенный, но существующий, во многих отношениях патетический, разрастался бы на своей скудной диете и, если бы и не разрастался, то по крайней мере, не высох. Он высох, лежит размякшей и бесполезной ракушкой брака — оба его обитателя сбежали. И тем не
менее люди собирают ракушки, не так ли? Тратят на них деньги и выставляют их на своих подоконниках. Некоторые восхищаются ими. Мне пришлось повидать большое количество знаменитых ракушек, и в еще большее количество мне довелось подуть, Там, где оставленная мною трещина была слишком глубока, чтобы ее можно было исправить, ее обитатели попросту повернули ее испорченной стороной в тень. Вот видишь? Даже здесь, в этом глубоко личном месте мой синтаксис стал жертвой этого обмана. Не мне приходилось совершать все эти вещи: рубить узел, взламывать замок, чтобы смыться с вещами, которые мне не принадлежали.
Просто дверь была открыта. По правде говоря, она не сама открыла ее. Ее дворецкий открыл для нее эту дверь. Его звали Скука.
Она сказала «Скука, раздобудь мне развлечение». Тот ответил: «Хорошо, мадам» и надел свои белые перчатки, чтобы не оставить отпечатков на моем сердце, когда тихонько в него постучал; и мне показалось, что он сказал мне, что его зовут Любовь. Ты думаешь я пытаюсь увильнуть от ответственности? Нет, все мои поступки осознаны, они были осознаны мной и тогда, когда совершались. Но я не стою в церкви, не жду в очереди в бюро регистрации браков, не клянусь хранить верность до гроба. Я не осмеливаюсь на это. Я не говорю «Этим кольцом я связываю себя узами брака». Я не говорю «Своим телом я поклоняюсь тебе». Как можно говорить это одному человеку и с радостью спать с другим? Не следует ли нарушать клятву таким же образом, как и давать ее — на виду у всех?
Странно что брак, этот публичный показ, открытый для всех, открывает путь самой тайной из всех связей — супружеской измене. Однажды у меня была любовница, ее звали Вирсавия. Это была женщина, счастливая в браке. Мне начинало казаться, что мы с ней — экипаж подводной
лодки. Мы ничего не могли говорить друзьям, по крайней мере она не могла говорить своим, потому что это также были и его друзья. Мне нельзя было говорить своим, потому что она просила меня не делать этого. Мы погружались все глубже и глубже в нашем гробу с изнанкой из любви, с изнанкой из свинца.
«Говорить правду», говорила она «это роскошь, которая нам не по карману».
Поэтому ложь, становилась добродетелью, экономным существованием, которое мы должны были вести. Говорить правду было слишком больно, поэтому ложь стала добрым делом. Как-то раз я говорю ей: «Я собираюсь сказать ему правду». Это случилось по прошествии двух лет, когда мне показалось, что она должна уйти от него, наконец-то, наконец-то, наконец-то. Слово, которое она употребила в
ответ: «Чудовищно». Чудовищно сказать ему. Чудовищно. Мне вспомнился Калибан, прикованный цепями к своей адской скале.
«Пусть красная чума унесет вас за то, что вы научили меня говорить».
Позднее, когда мне удалось освободиться от ее мира двусмысленных значений и масонских жестов, мне пришлось совершить воровство. У меня никогда не было нужды воровать у нее, она сама раскладывала свои товары на одеяле и просила меня выбрать. (Они имели цену, но чисто формальную). Когда мы расстались, мне захотелось получить назад свои письма. »
Твои авторские
права, но моя собственность» — как она сказала. То же она говорила о моем теле. Возможно было неправильным забираться к ней в чулан, чтобы забрать назад остатки себя. Их было легко найти, они были набиты в большую мягкую сумку, на которой была наклейка благотворительного фонда «Оксфам» с сообщением, что все это должно быть возвращено мне в случае ее смерти.
Хорошо придумано. Он наверняка прочитал бы их, но только тогда, когда она не могла бы уже испытать на себе последствия. Захотелось бы мне прочитать на его месте? Возможно. Хорошо придумано.
Они были сожжены мною в саду, одно за другим и мне думалось о том как легко можно разрушить прошлое и как трудно забыть его. Разве я говорю, что это происходит со мной снова и снова? Ты можешь подумать, что я постоянно влезаю и вылезаю из чуланов замужних женщин. Нет — я могу брать высоту, это верно, но у меня не хватает духа добираться до дна. Тем более странно тогда с моей стороны так часто измерять глубины.
Мы лежим на кровати в нашей общей квартире и я кормлю тебя сливами цвета синяков. Природа плодородна но переменчива. В один год она посылает тебе голод, в другой она убивает тебя любовью. В том году ветви ломились под тяжестью плодов, в этом — голые ветки гудят на ветру. Август без спелых слив. Может я допускаю какую-то ошибку в этой непоследовательной хронологии?
Наверное, мне следует назвать это глазами Эммы Бовари или платьем Джейн Эйр. Я не знаю. Теперь я снимаю другую комнату, в которой сейчас сижу и пытаюсь вернуться к тому месту в прошлом, где была допущена ошибка. Где мной была допущена ошибка. Ты была штурманом, а я плохим навигатором, сбившимся с
курса. И все же я буду продолжать свой путь. Вот сливы и я разламываю их для тебя.
Ты спрашиваешь: » Почему я так пугаю тебя?»
Пугаешь меня? Да, ты действительно пугаешь меня. Ты ведешь себя так, как будто мы все время будем вместе. Ты ведешь себя так, как будто существует какое-то бесконечное блаженство и время без конца. Как я могу знать это? Мой опыт мне показывает что время всегда кончается. Теоретически ты права, квантовая физика права, романтики и священники правы. Время бесконечно. На практике мы оба носим часы. И если я тороплю эти отношения, то это только потому что я боюсь. Я боюсь что у тебя есть дверь, невидимая мне, и что каждую минуту дверь может открыться, и ты уйдешь. Что тогда? Что будет тогда, когда я буду колотить в стены, как Инквизитор, ищущий святого? Где я найду потайную лестницу? Для меня это снова будут все те же четыре стены.
Ты говоришь: «Я собираюсь уйти»
Я думаю: «Ну конечно, ты возвращаешься в ракушку. Я тупица. Я опять влипаю в ту же самую историю. Я никогда больше не буду этого делать.»
Ты говоришь: «Я рассказала ему все еще до того, как мы ушли. Я сказала ему, что не передумаю, даже если передумаешь ты.»
Что-то не в порядке со сценарием. Это как раз тот момент, когда мне полагается испытывать самодовольство и сердиться. Это как раз тот момент, когда ты должна разразиться потоком слез и сказать мне насколько тебе тяжело говорить такие вещи но что ты могла поделать что ты могла поделать и буду ли я ненавидеть тебя и да ты уже знаешь что я буду ненавидеть тебя и нет знаков вопроса в этой речи потому что это свершившийся факт. Вместо этого ты пристально смотришь на меня. Как наверное когда-то Бог смотрел на Адама… И я теряюсь перед твоим взглядом любви, обладания и гордости. Мне хочется уйти и прикрыть себя фиговыми листьями. Вот он грех — не быть готовым, вот он грех — оказаться недостойным этого.
Ты сказала: «Я люблю тебя и всякая другая жизнь рядом с этой любовью превращается в ложь».
Может ли это быть правдой, это простое, очевидное сообщение? Нравятся ли мне моряки, которые хватают пустую бутылку и страстно желают прочесть то, чего там нет? И все — же ты здесь, ты там, вырастающая как джин из кувшина, в десять раз больше своей обычной величины, возвышающаяся надо мной, держащая меня в своих объятиях, как между двух гор. Твои рыжие волосы полыхают огнем и ты говоришь: «Загадай три желания и они все сбудутся. Загадай триста и я исполню их. »
Чем мы занимались в ту ночь? Мы гуляли, укутавшись друг в друга и заходили в кафе, и оно было нашей церковью, и ели греческий салат, и он был нашим свадебным пиром. Мы встретили кота, который согласился быть нашим свидетелем. А нашим свадебным букетом был кукушкин цвет на берегу канала. У нас было около двух тысяч гостей, в основном мошкара, и мы чувствовали себя достаточно взрослыми для того, чтобы самостоятельно объявить друг друга мужем и женой. Было бы хорошо улечься прямо там и заниматься любовью под луной, но реальность такова, что вне кино и песен в стиле кантри и вестерна, любовь на открытом воздухе достаточно щекотливое занятие.
Однажды у меня была подружка, которая была помешана на звездных ночах. Она считала, что кровати — это больничные принадлежности. Все некроватные места, где она могла этим заниматься, были для нее сексуальными. Покажи ей диван и она тут же включит телевизор. Мне удавалось заниматься этим в палатках и каноэ, на Британской железной дороге и Аэрофлоте. Мне пришлось приобрести футон и, со временем, спортивный мат. Мне пришлось постелить сверхтолстый ковер на пол. Куда бы мы не ехали мне приходилось таскать за собой тартановый коврик, подобно продвинутому члену шотландской национальной партии.
Как-то, когда мне в пятый раз пришлось прийти к доктору чтобы удалить иголку чертополоха из-под кожи, он сказал: «Любовь это прекрасно. Но существуют специальные клиники для таких людей как вы». В наше время увидеть запись ИЗВРАЩЕНЕЦ в своей истории болезни — вещь довольно серьезная. Пройти при этом через определенные унижения было уж слишком для одной любовной истории. Мы были вынуждены расстаться, и хотя мне не хватало некоторых мелочей, которые мне в ней нравились, мне было приятно снова гулять по сельской местности не рассматривая каждый встречный куст как потенциальное ложе страсти.
Луиза! В этой односпальной кровати, среди этих ярких простыней я
наверняка найду карту, также, как находят ее искатели сокровищ. Я буду
исследовать и осваивать твои недра и ты перерисуешь меня по своему желанию.
Мы пересечем границы друг друга и сделаем друг друга одним государством. Зачерпни меня в свои ладони потому что я плодородная земля. Вкуси от плоти моей и позволь мне быть медом.
Июнь. Самый влажный в летописи июнь. Мы занимаемся любовью каждый день. Мы счастливы как жеребята, многочисленны как кролики, невинны как голуби в своей погоне за удовольствием. Никто из нас не думает об этом, и у нас нет времени обсуждать это. Мы используем время, которое у нас есть. Наши короткие дни и еще более короткие часы — это наши маленькие подношения богу, которого не ублажит и сожженная плоть. Мы поглощаем друг друга и снова чувствуем голод. Бывают моменты расслабления, моменты спокойствия, тихие, как искусственное озеро, но позади нас всегда ревущий поток. Есть люди, которые говорят, что секс не самое важное во взаимоотношениях. Что дружить и ладить друг с другом это то, что помогает плыть по жизненному течению из года в год. Без сомнения, это верный завет, но правильный ли? Для меня это было самостоятельным открытием. А кто-то приходит к этому после многих лет игры в Дон Жуана, когда не остается
ничего, кроме пустых банковских счетов и кипы пожелтевших любовных записок типа «Я тебя люблю».
Мне хватило до смерти свечей и шампанского, роз, завтраков на рассвете, трансатлантических телефонных звонков и импульсивных авиаперелетов. Все это делалось для того, чтобы убежать от чашек горячего шоколада и грелок. И еще потому, что мне казалось, что пылающий очаг должен быть лучше чем центральное отопление. Наверное мне не хотелось признаваться, что меня каждый раз затягивали в ловушку стереотипы, такие же многословные, как розы моих родителей обвивающие входную дверь. Мне хотелось найти совершенное соединение, никогда не дремлющий, безостановочный, мощный оргазм. Экстаз без границ. Мне пришлось до дна испить чашу романтики. Наверняка моя чаша была немного пикантней, чем большинство других.
У меня всегда был спортивный автомобиль. Но никогда нельзя увеличить скорость настолько, чтобы съехать с
дороги реальности. Это были последние судороги моего романа с датской девушкой, по имени Инге. Она была конченным романтиком и анархо-феминисткой. Ей было трудно этосочетать, поскольку означало невозможность взрывать красивые здания. Она знала, что Эйфелева башня является ужасающим символом фаллическогопритеснения, но когда получила задание от своей начальницы подорвать лифт, с тем, чтобы никто не мог опрометчиво взбираться вверх, измеряя масштаб эрекции, она вспоминала о юных романтиках, обозревающих Париж с высоты и открывающих аэрограммы с сообщением «Je t’aime».
Мы пошли в Лувр на выставку Ренуара. Инге надела партизанскую фуражку и тяжелые ботинки для того, чтобы ее не приняли за туристку.
«Посмотри на эти
обнаженные натуры» — сказала она (хотя меня не нужно было к этому призывать). «Кругом тела — обнаженные, поруганные, выставленные напоказ. Ты знаешь сколько платили этим натурщицам?. Едва ли столько, сколько стоит сама рамка. Я должна вырезать полотна из их рамок и отправиться в тюрьму с криком «Vive la resistance».
Обнаженные натуры Ренуара далеко не самые прекрасные в мире, но все равно, когда мы подошли к его картине «Булочница» Инге заплакала. Она сказала: «Я ненавижу эту картину, потому что она меня волнует». Мне хотелось
сказать ей, что таким образом и появляются тираны, но вместо этого говорю:
«Дело не в художнике, а в картине. Забудь Ренуара, сосредоточься на картине».
Она спрашивает: «Ты знаешь, что Ренуар заявлял, что он рисует картины своим пенисом?»
«Не волнуйся», отвечаю я. «Он действительно это делал. После его смерти на месте его пениса не обнаружили ничего, кроме старой кисточки».
«Ты все выдумываешь».
Разве?

***

Я сижу на скамейке, вода стекает с меня ручьями, я улыбаюсь. Это не самый счастливый день в моей жизни, но сила воспоминаний такова, что какое-то время может отодвинуть реальность. Или память более реальное место?
Я поднимаюсь и выжимаю шорты. Уже стемнело; по ночам парк принадлежит другим людям а я к ним не принадлежу. Лучше пойти домой и увидеться с Жаклин.
Когда я наконец прихожу домой, дверь оказывается запертой. Я пытаюсь войти, но изнутри на двери висит цепочка. Я кричу и колочу в дверь. Наконец открывается почтовый ящик, и из него выскальзывает записка. В ней написано УБИРАЙСЯ. Я нахожу ручку и пишу на обороте. ЭТО МОЯ КВАРТИРА. Мои опасения подтвердились: ответа не последовало. Второй раз за этот день я оказываюсь у
Луизы.
«Сегодня мы будем спать на другой кровати», сказала она наполняя ванну облаками пара и фимиамом масел. «Я прогрею комнату, а ты будешь лежать в ванной и пить какао. Хорошо, Кристофер Робин?»
Да, в голубом колпаке или без него. Как это трогательно, и как невероятно. Я не верю в происходящее. Жаклин должна была знать, что я приду сюда. Зачем она сделала это? Не сговорились ли они, чтобы наказать меня? Наверное я уже на том свете и это Судный День. Судный или нет, я не могу вернуться к Жаклин. Что бы ни случилось здесь, хоть я и держусь до конца, я знаю, что связь между мной и нею разорвана слишком глубоко, чтобы можно было что-то исправить. В парке, под дождем мне пришло в голову, что Луиза, это та женщина, которую я хочу, даже если ее не будет со мной. Надо признаться, что Жаклин никогда не была желанна, просто она приблизительно приняла правильную форму, чтобы на какое-то время подходить мне. Стыковка молекул — это серьезная проблема для биохимиков. Есть много способов сопоставить молекулы, но очень немногие из этих способов могут приблизить их до такой степени, чтобы связать. На молекулярном уровне успех может означать открытие той синтетической, то есть той химической структуры, которая соответствует, скажем, форме белка на опухолевой клетке. Если вы проделаете эту очень рискованную ювелирную работу, вы сможете найти средство для лечения ракового новообразования. Но молекулы и человеческие существа это только часть живых существ во вселенной безграничных возможностей. Мы дотрагиваемся друг до друга, приближаемся и отталкиваемся, проплываем по полю притяжения, которое мы не понимаем. Стыковка здесь, в Луизе способна залечить израненное сердце, но с другой стороны это может оказаться дорогостоящим и губительным экспериментом.

Я одеваю грубый махровый халат, который Луиза оставила мне. Я надеюсь, что он не принадлежит Элгину. Был такой трюк в сфере ритуальных услуг, когда владелец похоронного бюро и его помощники снимали хороший костюм с каждого человека, поступившего в похоронное бюро «Обитель покоя» и по очереди его мерили. Кому костюм больше всего подходил, платил остальным шиллинг. То есть шиллинг клали в ящик для пожертвований и одежда покидала тело покойника. Безусловно ему позволяли быть одетым в нее во время похоронного ритуала, но когда приходило время заколачивать крышку гроба, один из парней быстро снимал ее с несчастного и покрывал его дешевым саваном.
Если я собираюсь нанести Элгину удар в спину, то мне бы не хотелось делать это в его халате.
«Это мой» — говорит Луиза, когда я спускаюсь вниз, «Не беспокойся».
«Откуда ты знаешь?»
«Ты помнишь как мы попали под этот ужасный ливень, когда шли к тебе домой? Жаклин настояла, чтобы я разделась и дала мне свой халат. Это было очень мило с ее стороны, но мне очень сильно хотелось одеть твой. После этого на моем теле был твой запах».
«Разве халат был не на мне?»
«На тебе. Это было тем более соблазнительно»
Она зажгла камин в комнате с кроватью, которую она называла «Для Женских Случаев». У большинства людей больше нет каминов. У Луизы не было центрального отопления. Она сказала, что Элгин каждую зиму жалуется, хотя это она, а не он покупает топливо и поддерживает огонь.
«На самом деле ему не нравится так жить» — сказала она, имея в виду строгое величие их супружеского жилища. «Он был бы более счастлив в доме подделанном под Тюдор 1930 года, с подогреваемым полом.
«Тогда зачем он делает это?»
«Это придает ему большую оригинальность».
«А тебе это нравится?»
«Это я сделала». Она замолчала. «Единственное, что Элгин когда-либо приносил в этот дом были деньги».
«Ты презираешь его, не так ли?»
«Нет, я не презираю его. Я разочаровалась в нем».
Элгин был прекрасным медиком. Он много трудился и хорошо учился. Он был полон новаторских идей и загружен работой. В самом начале его деятельности в больнице, когда Луиза поддерживала его финансами и оплачивала все счета, которые скапливались в их скромной семейной жизни, Элгин получил направление на профподготовку и работу в странах третьего мира. Он с презрением относился к тому, что называл «путь консультанта», где перспективные молодые люди определенного сословия отрабатывали какое-то время на тяжелой больничной работе, чтобы продвигаться вверх по карьерной лестнице и заниматься, наконец, более легкими и приятными вещами. Это была быстрая дорожка в медицине. Очень редко туда попадали женщины и это был верный путь для честолюбивого врача.
«И что же случилось?»
«Мать Элгина заболела раком».
В Стамфорд-Хилле Сара заболела. Она всегда вставала в пять утра, молилась и зажигала свечи, шла на работу, приготовив завтрак, и погладив белые рубашки Исава. В такой ранний час у нее на голове был платок, и она успевала надеть длинный черный парик за несколько минут до того, как ее муж спускался вниз к семи часам. Они завтракали, шли вместе к своей допотопной машине и проезжали пять километров до магазина. Сара мыла полы и вытирала пыль с прилавка, а Исав тем временем надевал белый халат поверх своей молитвенной накидки и переносил картонные коробки в подсобное помещение. Не
сказать, чтобы они открывали свой магазин в восемь часов, скорее они открывали дверь. Сара продавала зубные щетки и таблетки. Исав готовил бумажные пакетики с лекарствами. Он занимался этим 15 лет. Ничего не менялось в магазине. Прилавок из красного дерева и стеклянные ящики стояли там же, где и до войны, там же, где были до того, как Сара и Исав купили аренду на 60 лет, чтобы заработать и дожить до старости. По одну сторону от них была сапожная мастерская, которая сначала превратилась в овощной магазин, потом в магазин деликатесов, потом в ресторан «Кошер
Кебаб». По другую сторону от них была прачечная, которая стала химчисткой. К ним все еще забегали дети их друзей Шиффи.
«Послушай, старик» — сказал Шиффи Исаву «Он врач, я видел его фотографии в газете. Он мог бы хорошо практиковать здесь. Ты мог бы расширить свое дело».
«Мне 72 года» — сказал Исав
«Ах тебе 72? Так вспомни об Аврааме, Исааке, вспомни о Мафусаиле. Ему было девятьсот шестьдесят два. Вот когда пора думать о своем возрасте».
«Он женат не на еврейке»
«Мы все совершаем ошибки. Посмотри на Адама».
Исав не сказал Шиффи, что он больше не получает никаких известий от Элгина. Он больше и не ожидает получить каких-либо известий от него. Через две недели после того, когда Сара попала в больницу и уже не могла говорить от боли, Исав набрал номер Элгина на древнем, черного пластика телефонном аппарате, своим видом напоминающем собаку, стоящую на задних лапах. Он никогда не утруждал себя покупкой более совершенной модели. Божьим детям не нужен прогресс. Элгин приехал сразу же и, прежде чем встретиться с отцом у постели больной, поговорил с врачом. Врач сказал, что никакой надежды нет. У Сары рак костей и она не выживет. Врач предполагал, это она вероятно мучилась от боли многие годы. Медленно разрушаясь, капля за каплей.
«Мой отец знает?»
«В какой-то степени, да».
Доктор был занят и должен был уходить. Он отдал свои записи Элгину и оставил его у стола, с горящей на нем настольной лампой.
Сара умерла. Элгин пошел на похороны, а потом отвез отца обратно в аптеку. Исав замешкался с ключами, открывая тяжелую дверь. На стеклянной дощечке все еще была позолоченная надпись, которая когда-то знаменовала собой преуспевание Исава. В верхней части было написано РОЗЕНТАЛЬ, ниже ПРОВИЗОР. Время и погода сделали свое дело, и хотя на табличке все еще оставалась надпись РОЗЕНТАЛЬ, в нижней части теперь можно было прочитать ПОЗОР. Элгина, стоящего прямо за спиной Исава, затошнило от запаха, стоящего в лавке. Это был запах его детства, запах формальдегида и перечной мяты. Это был запах его домашней работы за прилавком. Длинных ночей, когда он ждал, чтобы родители забрали его домой. Иногда он засыпал, одетый в свои серые носки и шорты, с головой, упавшей на таблицу с логарифмами; а потом приходил Исав, брал его в охапку и нес в машину. Нежность отца являлась к нему только
сквозь пелену снов и полудремоты. Обычно Исав был строг с мальчиком, но когда он видел его сидящего вот так, с оброненной на стол головой, тощими ногами, свесившимися со стула, он проникался к нему любовью и нашептывал ему истории о лилиях и Земле Обетованной. Казалось, что он получает удовольствие от этого рутинного занятия, когда, не глядя на Элгина, он вытащил свою книгу заказов, сел и стал что-то бормотать над ней. Через некоторое время Элгин кашлянул и сказал, что ему нужно идти. Его отец кивнул, не сказав ни слова.
«Могу ли я что-нибудь сделать для тебя?» — спросил Элгин, надеясь не получать ответа.
«Ты мне можешь сказать, почему твоя мать умерла?»
Элгин прокашлялся второй раз. Он был в отчаянии «Отец, мать была стара, у нее не было сил чтобы выздороветь».
Исав медленно закивал.
«Это была божья воля. Бог дает и Бог забирает. Сколько раз я сказал это сегодня?»
Опять наступило долгое молчание. Элгин кашлянул.
«Мне нужно идти».
Исав нагнулся к прилавку и вытащил большую бесцветную банку. Он протянул сыну коричневый бумажный пакет, полный таблеток.
«Ты кашляешь, мой мальчик. Возьми это».
Элгин засунул пакет в карман своего пальто и ушел. Он удалялся от еврейского квартала так быстро как только мог, и когда добрался до главной дороги, поймал такси. Перед тем как сесть в такси он запихнул пакет в мусорную корзину на автобусной остановке. Это был последний раз, когда он видел своего отца. Это правда, что когда Элгин начинал, он не осознавал, что его одержимость изучением раковых новообразований принесет более ощутимую пользу ему, нежели кому-либо из его пациентов. Он использовал компьютер для имитации эффекта быстрого распространения инородных клеток. Он считал генную терапию наиболее вероятным решением проблемы для тела взятого в плен самим собой.
Это была очень популярная область медицины. Генная терапия — это пограничный мир, где можно сделать себе и имя, и судьбу. Элгина осаждала одна американская фармацевтическая компания, которая уговорила его перейти из больницы в лабораторию. Так или иначе, он никогда не любил больницы.
«Элгин» — сказала Луиза, — «не мог больше бинтовать порезанные пальцы, но он мог рассказать тебе все о раковых новообразованиях, за исключением того, что их вызывает и как их лечить».
«Это немного цинично, не правда ли?»
«Элгин не заботился о людях. Он никогда не встречался с какими-либо людьми. Он десять лет не появлялся в больничной палате. По пол года он проводил, уставившись в компьютер в швейцарской лаборатории, стоящей миллионы фунтов стерлингов. Он хотел сделать великое открытие. Получить Нобелевскую премию».
«Нет ничего плохого в честолюбии».
Она засмеялась. «Есть много плохого в Элгине».
Я думаю о том, смогу ли я жить с Луизой. Мы лежим рядом, я провожу пальцами по ее губам. У нее прекрасный прямой нос, строгий и требовательный. Ее рот противоречил носу, не потому что не был серьезным, а потому что был чувствительным. Губы были полными, сладострастными, с каким-то оттенком жестокости. Нос и рот вместе производили странный эффект скрытой сексуальности. Была какая-то проницательность и еще желание в этом образе. Она была Римским Кардиналом, целомудренным, до поры, пока не встретит своего
идеального хориста. Вкусы Луизы не соответствовали концу двадцатого столетия, где суть секса в открытости, а не скрытости. Ей нравилась трепетность намека. Ее наслаждением было надежное, медленное возбуждение, игра между двумя равными партнерами, которые, возможно, найдут место и для игры в неравноправие. Она
не относилась к лоуренсовскому типу — никто не мог бы взять Луизу с животным натиском. Было необходимо захватить все ее существо. Ее ум, ее сердце, ее душа и ее тело могли существовать только как две пары близнецов. Она бы не стала отделять что-либо от себя. Она предпочитала обет безбрачия простому спариванию.
Элгин с Луизой больше не занимались любовью. Время от времени она извлекала из него пыл, но отказывалась от того, чтобы он входил в нее. Элгин принимал это как часть их сделки, и Луиза знала, что он пользуется услугами проституток. Его наклонности сделали бы это неизбежным даже в более традиционном браке. Его новым развлечением было летать в Шотландию и погружаться в ванную из овсяной каши, в то время как пара кельтских гейш надевали презерватив на его член.
«Ему бы не хотелось обнажаться перед посторонними людьми» — сказала Луиза — «Я единственная женщина, кроме его матери, которая видела его раздетым».
«Почему ты осталась с ним?»
«Он был хорошим другом, пока не начал работать все время. Я бы могла чувствовать себя достаточно счастливой, оставаясь с ним и живя своей собственной жизнью, если бы кое-что не произошло».
«Что?»
«Я встретила тебя в парке. Это было задолго до того, как мы познакомились».
Мне хочется задавать ей вопросы. Мое сердце учащенно бьется и я чувствую одновременно и расслабленность, и измождение, как бывает, когда выпьешь спиртное на голодный желудок. Что бы Луиза ни сказала, я не смогу справиться с этим. Я лежу на спине и смотрю на тени от огня. В комнате стоит декоративная пальма, ее листья гротескными размерами отражаются на стене. Это не был обычный банальный дом. В последующие несколько часов, когда я то пробуждаюсь, то засыпаю с легким жаром, который объял меня из-за всех моих страстей и переживаний, мне кажется, что я нахожусь в маленькой комнате полной призраков. Какие-то фигуры за окном заглядывают сквозь муслиновый занавес. разговаривают друг с другом тихими голосами. Какой-то мужчина стоит у каминной решетки, пытаясь согреться. Здесь нет никакой мебели кроме кровати, и эта кровать летает. Мы окружены руками и лицами, изменяющимися и сливающимися то в размытом фокусе, нереальные и огромные, то исчезающие как мыльные пузыри, которые пускают дети. Фигуры приобретают форму и становятся узнаваемы; Инге, Кэтрин, Вирсавия, Жаклин. Другие, о которых Луиза ничего не знала. Они подходят очень близко, кладут свои пальцы мне в рот, в ноздри, оттягивают вверх мои веки. Они обвиняют меня во лжи и измене. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но у меня нет языка, на его месте пустота. Я наверное кричу, потому что Луиза, в объятиях которой я лежу, наклоняется ко мне, ее ладонь на моем
лбу, она гладит меня и шепчет: «Я никогда не отпущу тебя».
Как мне попасть в свою квартиру? На следующее утро я звоню в Зоопарк и прошу позвать Жаклин. Мне отвечают, что ее нет на работе. Все что я имею на сегодня — это легкая температура и пара шорт, и я думаю, что лучше постараться уладить дела с Жаклин как можно скорей. Нет другого выхода кроме как идти напролом.
Луиза одолжила мне свою машину. И вот я у своей квартиры. Занавес все еще спущен, но цепочки на двери уже нет. Я осторожно толкаю дверь. Я ожидаю, что Жаклин вылетит мне навстречу с ножом в руках. Я останавливаюсь в холле и
зову ее. Ответа нет. Строго говоря, Жаклин больше не живет со мной. У нее есть своя комната в доме, который она снимает вместе с другими жильцами. Она держала некоторые свои вещи в моей квартире и насколько я могу заметить они исчезли. Нет ее пальто за дверью. Нет шапки и перчаток, засунутых в стеллаж в холле. Я проверяю спальню. Она разгромлена. Чем бы Жаклин не занималась
прошлой ночью, у нее явно не было времени для сна. Комната похожа на курятник. Перья — повсюду. Подушки разорваны, тахта распорота и выпотрошена. Она вырвала ящики из комода и разбросала содержимое повсюду, как заправский громила. Это ошеломляет меня настолько, что я не в состоянии что-либо предпринять. Я наклоняюсь, поднимаю футболку, бросаю ее опять. Теперь мне придется использовать ее как тряпку для пыли, поскольку она вырезала в ней дыру. Я отступаю назад и захожу в гостиную. Здесь гораздо лучше — ни перьев, ни разгрома, просто все исчезло. Стол, стулья, стереомагнитофон, вазы и картины, стаканы, бутылки, зеркала и лампы. Блаженное место для медитаций. Она оставила букет цветов на полу. Вероятно они не влезли в ее машину. Ее машина. Ее машина была посажена в тюрьму, как соучастник преступления. Как она смогла уехать с моими вещами? Я иду помочиться. Думаю, что это осознанный поступок, имеющий целью убедиться, что туалет все еще на месте.
Да, он на месте, но она забрала крышку от унитаза. Ванная выглядит так, как будто послужила мишенью какому-то извращенному садисту-водопроводчику. Краны
свернуты, под трубой с горячей водой валяется гаечный ключ — кто-то очень постарался отключить мне воду. На стенах надписи, сделанные большим фломастером. Это почерк Жаклин. Длинный список ее достоинств над ванной. Еще более длинный список моих недостатков над раковиной. Как выеденный кислотой фриз, приклеенный по окоему потолка, снова и снова повторялось имя Жаклин.
Жаклин натыкается на Жаклин. Бесчисленное количество раз клонированные черными чернилами Жаклин. Я выхожу оттуда и мочусь в кофейник. Она не любила кофе. Мутным взглядом оглянувшись на дверь ванной я обнаруживаю на ней какую-то мазню, сообщающую: «ДЕРЬМО». Это и слово и сама субстанция. Этим и объясняется отвратительный запах.
71
Червь в бутоне. Правильно, во многих бутонах есть черви, но как насчет тех, которые меняются? Мне казалось, что Жаклин уползет также тихо, как она вползла когда-то.
Умудренные опытом люди, пропагандирующие разумный образ жизни (не слишком много страсти, не слишком много секса, много овощей, ранний отход ко сну), не представляют, что такое возможно. В их мире преобладают хорошие манеры и благоразумие. Они не могут представить, что сделать такой благоразумный выбор это все равно, что подложить под себя бомбу замедленного действия. Они не могут представить, что в ожидании своего шанса в жизни, вы уже достаточно созрели для того, чтобы быть сорванными с дерева. Они не
думают о разрушении, которое приносит взорванная жизнь. Это не содержится в их своде правил, хотя постоянно случается. Полное спокойствие, ноги под столом. Она милая девушка, он милый парень. Всему виной стереотипы.
Я лежу на полу — на жестком деревянном полу моей новой медитационной гостиной, и рассматриваю паука, плетущего паутину. Слепая природа. Homo sapiens. В отличие от Роберта Брюса во мне нет никакого искреннего
откровения, только глубокая печаль. Я не отношусь к тому типу людей, которые могут заменять любовь удобством и страсть случайными связями. Меня не устраивают тапочки дома и танцевальные туфли в однокомнатной квартирке за
углом. Это ведь так делается? Упакуй свою жизнь с ловкостью супермаркета, не перепутай сердце с печенью.
Мне никогда не приходилось быть тапочками; никогда не приходилось быть тем, кто сидит дома и отчаянно ожидает очередного позднего свидания в офисе. Мне никогда не нужно было ложиться в 11 часов, и под видом того, что сплю, напрягать свой слух, как сторожевой пес при звуке проезжающей машины. Мне не приходилось поднимать руку, чтобы посмотреть на часы, ощущая холодную
тяжесть тех потерянных часов, которые бьются в моем желудке.
Множество раз мне случалось быть танцевальными туфельками и подобно таким женщинам мне хотелось играть. Пятница вечером: конференции по выходным дням. Естественно в моей квартире. Деловой костюм сброшен. Раздвинутые ноги. Они притягивают меня к себе, прерываясь только на бокал шампанского и английский сыр. И пока мы занимаемся этим, кто-то из нас выглядывает в окно, чтобы проверить не изменилась ли погода. Взгляд на часы, взгляд на телефон (она обещала, что позвонит после последнего доклада). И она конечно звонит. Она встает с меня и набирает номер, держа трубку на груди. Она еще влажная от секса и пота. «Привет дорогой. Да. Прекрасно. Сегодня такой дождь!»
Приглушенный свет. Это вневременное пространство. Край черной дыры, где ты не можешь ни двигаться ни вперед, ни отступить назад. Физики размышляют над тем, что может произойти, если мы поселимся у края такой дыры. Кажется, что благодаря особенностям пограничной полосы черной дыры, мы могли бы стать сторонними наблюдателями истории, никогда не принимая в ней участия. Мы находились бы в ловушке, из которой могли бы только наблюдать, не имея возможности рассказать это кому либо. Возможно именно здесь находится Бог и поэтому Бог может понять в каких условиях протекает неверность. Не двигайся. Мы не способны двигаться, как лобстеры, пойманные в ресторанный аквариум. Это границы нашей жизни вдвоем, эта комната, эта кровать. Это сладострастная, добровольно выбранная ссылка. Мы не осмеливаемся пойти за едой, кто знает кого мы там можем встретить? Мы должны закупать пищу впрок с предусмотрительностью русского крестьянина. Мы должны
хранить ее на целый день — замороженную в холодильнике, запеченную в духовке. Температура горячего и холодного, огня и льда, крайностей в которых мы живем. Мы не принимаем наркотиков, мы одурманены страхом: где встретиться, когда разговаривать, что произойдет если нас увидят вдвоем. Мы думаем, что нас никто не видит, но всегда есть лица за окном, глаза встречных людей. Нет никого вокруг о ком можно шептаться, и они шепчутся о нас.
Включи музыку. Мы танцуем с тобой, тесно прижавшись друг к другу, как пара гомосексуалистов 50-х годов. Если кто-нибудь постучит в дверь мы не ответим. Если мне придется открыть дверь, я скажу что она мой бухгалтер. Мы ничего не слышим кроме мягкой музыки из которой мы выдавливаемся как из тюбика и размазываемся по полу. Мне пришлось ждать ее целую неделю. Всю неделю был режим часов и календарей. Мне казалось, что она может позвонить в субботу и сказать, что не сможет прийти — что иногда случалось несмотря на то, что мы встречались только по выходным и в украденные у работы часы. Она выгибает спину, как кошка, она прижимается своей вагиной к моему лицу, как молодая кобыла к воротам. Она пахнет морем. Она пахнет морскими лунками из моего детства. У нее там есть рыба-звезда. Я опускаюсь ниже, чтобы ощутить вкус соли, чтобы провести пальцами по ободку. Она открывается и закрывается как морской анемон. Она наполняет каждый новый день свежими приливами страстей.
Солнце не останется за шторами. Комната заливается светом, который синусоидами ложится на ковер. Этот ковер в приемной, который выглядел так респектабельно теперь кажется гаремно красным Мне сказали, что это цвет бургундского.
Она лежит на свету, подставив спину под жезл солнечного луча. Свет преломляет цвета под ее веками. Она хочет, чтобы свет проник в нее, взломал неясный холод ее души, где ничто не согревало ее уже столько лет и зим, что она не может их сосчитать. Ее муж лежит на ней как брезент. Он пробирается сквозь нее так, как сквозь болото. Она любит его и он любит ее. Они все еще
женаты, не так ли? В воскресенье, когда она уходит, я могу раздвинуть занавес, завести свои часы и убрать тарелки сгрудившиеся вокруг кровати. Я могу приготовить
себе ужин из остатков еды и думать о ней, представлять ее дома за воскресным обедом, слушающую нежное тиканье часов и шум воды в ванной, которую готовят для нее заботливые руки. Ее муж будет жалеть ее: круги под глазами, измученный вид. Бедняжка, едва ли ей удалось поспать. Уложит ее на кровать, на ее собственное простыни, как мило! А наши испачканные простыни я могу
отнести в прачечную самообслуживания. Вот такие ситуации приводят израненные сердца к Жаклинам этого мира. И Жаклины этого мира приводят к таким ситуациям. Разве нет другого пути? Неужели счастье это всегда компромисс? Мне случалось читать женские журналы, в ожидании своей очереди, в приемной у дантиста. Они умиляли меня своим неведомым миром сексуальных советов и ловушек для мужчин. Их тонкие глянцевые страницы помогают вам определить имеет ли ваш муж роман на стороне или нет. Для этого нужно следить за его трусами и одеколоном. Журналы утверждают, что когда мужчина заводит себе любовницу, он более обильно чем обычно орошает свои дорожки одеколоном. Он начинает пользоваться новым лосьоном после бритья. Без сомнения журналам лучше знать. Вот мистер Идеальный украдкой закрывает дверь в ванную, чтобы примерить свои новенькие боксеры (размер L). Его старые добрые трусы в форме буквы У, сброшены на пол. Зеркало в ванной, установленное так, чтобы лучше видеть лицо, оставляет за пределами видимости самую важную вещь, поэтому ему приходится балансировать на краю ванной и держаться рукой за душ. Вот так уже лучше, и все, что он видит в зеркале, это рекламная модель из журналов для мужчин: прекрасный батистовый хлопок охватывающий крепкий торс. Удовлетворенный, он спрыгивает с края ванной, и выливает на себя изрядную дозу Hommage Homme. Мисс Идеальная ничего не заметит, она готовит карри.
Труднее обнаружить Мисс Идеальную, если она заводит роман, говорят журналы, а им виднее. Она не будет покупать новую одежду, она скорее всего оденется так, чтобы ее муж поверил ей, когда она скажет, что идет на вечерние занятия по игре на средневековой лютне. И хотя она деловая женщина, ей будет очень трудно регулярно уходить из дома, если не считать дневное время. Не потому ли так много женщин начинают делать карьеру? Не потому ли Кинзи обнаружил, что большинство женщин предпочитает заниматься сексом днем?
Однажды у меня была подружка, которая могла достигнуть оргазма только в промежутке между двумя и пятью часами дня. Она работала в Ботаническом Саду в Оксфорде и выращивала резиновые деревья. Нужно было обладать большой ловкостью, чтобы умудриться удовлетворить ее, учитывая, что в любой момент мог нагрянуть какой-нибудь требовательный посетитель, чтобы обратиться за советом по уходу за Ficus elastica. Тем не менее страсть гнала меня, и вот я уже иду к ней, пробираюсь сквозь зимние сугробы, укутавшись с головы до пят, стряхиваю куски снега со своих ботинок, как персонаж из Анны Карениной.
Мне всегда нравился Вронский, но я не верю в его существование за пределами литературы. Джудит была погружена в чтение Конрада. Она сидела среди резиновых
растений, с «Сердцем тьмы» в руках. Самая эротичная вещь из всего, которую ей можно было сказать: «Мистер Курц — он мертв». Мне говорили, что русские очень сильно страдают от того, что вынуждены носить меховую одежду на улице и раздеваться до трусов в горячо натопленных квартирах. В этом была и моя проблема. Джудит жила в жарко отапливаемом мире шорт и маек. Мне нужно было
ибо приносить свою легкую одежду с собой, либо с риском для здоровья нестись по холоду, не защищенным от него ничем кроме шерстяного пальто. В один прекрасный день, когда мы отдыхали после секса, лежа на деревянной стружке, под свисающей виноградной лозой, мы с ней повздорили и она вышвырнула меня из теплицы. Мне пришлось бегать от окна к окну, тщетно стуча в них. Шел снег, а на мне был только летний комбинезон с Микки Маусом.
«Если ты не впустишь меня, я умру».
«Умирай»
Мне показалось, что мне еще слишком рано умирать в таком молодом возрасте, тем более от холода. Пришлось бежать по улицам, обратно к своему жилищу, приняв как можно более беспечный вид. Престарелый пенсионер дал мне 50 пенсов в качестве благотворительности, и меня не арестовали. Мы должны быть благодарны за маленькие подаяния. Когда мне наконец удалось дозвониться до Джудит, чтобы сказать ей, что между нами все кончено и спросить получу ли я назад свои вещи, она ответила мне: «Я их сожгла»
Возможно мне не суждено иметь какое-либо имущество. Возможно оно блокирует мое духовное развитие, и мое высшее существо постоянно выбирает ситуации, чтобы освободить меня от бремени материальных вещей. Это утешительная мысль, и это немного лучше, чем ползать на коленях перед Джудит. Я очень ценю ее.
Посреди всех моих ребяческих сует, лицо Луизы, слова Луизы: «Я никогда не отпущу тебя». Это то, что всегда пугало меня, то, чего мне удавалось избегать на протяжении всех своих ненадежных любовных связей. Первые шесть месяцев я нуждаюсь в постоянной подзарядке. Все эти полуночные звонки, вспышки энергии, возлюбленная, как аккумулятор для всех твоих подсевших
батареек. После моего последнего глумления с Вирсавией, во мне созрела решимость никогда не повторять ничего подобного. Я подозреваю, что возможно мне просто нравится подвергаться издевательствам, и если это так, то мне следует хотя бы научиться надевать на себя запасное пальто. Жаклин была этим пальто. Она приглушила мои чувства. С ней мне удалось забыть о чувствах и погрязнуть в удовлетворенности. Вы говорите, что удовлетворенность это чувство? Вы уверены, что это не отсутствие чувств? Я приравниваю это к тому определенному оцепенению, которое наступает после посещения дантиста. Как будто бы нет боли, но все же она есть, хоть и в слегка наркотическом дурмане. Удовлетворенность — это положительная сторона смирения. В ней есть своя привлекательность, но негоже носить пальто, мягкие тапочки и толстые перчатки, когда единственное, что действительно нужно твоему телу — это
нагота. Пока не появилась Жаклин, мне редко удавалось вспоминать о своих бывших подружках. У меня никогда не хватало на это времени. С Жаклин я являю собой пародию на полковника в отставке, занимающегося охотой — твидовый очаг с выставленными в ряд трофеями и дюжиной историй о каждом из них. Я ловлю себя на том, что фантазирую с бокалом шерри в руках и предаюсь мысленному флирту с Инге, Кэтрин, Вирсавией, Джудит, Эстель…
Эстель не вспоминалась мне уже очень давно. Она держала фирму по металлическому лому. Нет-нет-нет! Я не хочу возвращаться опять во времена, напоминающие фантастический триллер. Что с того, что у Эстель был Роллс-Ройс с откидным верхом и пневматическими сидениями? Я все еще помню их кожаный запах.
Лицо Луизы. Ее неистовый взгляд испепеляет мое прошлое. Возлюбленная подобна азотной кислоте. Уповаю ли я на спасителя в лице Луизы? Мощное вымывание всех моих подвигов и преступлений, оставляющее после себя чистую и блестящую плиту. В Японии делают девственную плеву из яичного белка. По меньшей мере за 24 часа вы можете получить новую девственную плеву. Мы в Европе предпочитаем половинку лимона. Это является не только актом грубого пессария, но и создает трудности даже для самых настойчивых из мужчин, даже с кажущимся наиболее уступчивыми женщинами. Трудный доступ ассоциируется с новизной. Мужчина верит, что его маленькая невеста несет в себе удовольствие неизведанной глубины. Он может предвкушать момент, когда начнет погружаться в нее дюйм за дюймом.
Обманывать легко. Нет шика неверности. Брать взаймы, в обмен на доверие, которое оказывает тебе кто-то, поначалу ничего не значит. Вы уходите, забрав его с собой, берете еще немного, и еще немного пока не остается ничего, что можно взять. Странно, ведь ваши руки должны быть переполнены тем, что вы взяли, но вы смотрите на них и они пусты.
Когда я говорю «Я буду хранить верность тебе», я рисую себе укромное место не досягаемое для других желаний. Никто не может узаконить любовь — нельзя приказать любить или превратить любовь в услугу. Любовь принадлежит сама себе, она глуха к мольбам и непреклонна перед жестокостью. Любовь это не то, о чем можно вести переговоры. Любовь это единственное, что сильнее желания и единственная веская причина для того, чтобы противостоять соблазну. Кое-кто скажет, что можно забаррикадировать дверь, чтобы избежать соблазна. Это говорят те, кто думает, что случайные желания можно выставить из сердца, как меняльщиков из храма. Может быть они и могут, если они патрулируют слабые места своей жизни и днем и ночью — не смотрят, не вдыхают
запахов, не мечтают. Самый надежный Охранник, санкционированный церковью и одобренный государством — это брак. Поклянись, что останешься верным только ему или ей и волшебным образом это случится. Супружеская измена также сильно связана с разочарованием, как и с сексом. Чары больше не действуют. Вы отдали все свои деньги, съели торт и они не действуют. Это не ваша вина, не так ли?
Брак это тончайшее оружие против желания. С таким же успехом вы можете идти с игрушечным ружьем на питона. Один мой друг, банкир и очень богатый человек, который объехал весь мир, сказал мне как-то что собирается жениться. Для меня это было большой неожиданностью, потому что много лет подряд он был помешан на одной танцовщице, которая, по своим собственным, непонятным и веским причинам, никак не хотела связывать себя обязательствами. Наконец он потерял терпение и выбрал приятную, уравновешенную девушку, которая занималась верховой ездой. Мы встретились с ним в его квартире за несколько дней до женитьбы. Он рассказывал мне и о том, как серьезно он относится к браку, и о том, каким прекрасным кажется ему свадебный ритуал. В его рамках он чувствовал себя счастливым. Как раз в это время в дверь позвонили и вручили счет за целый автобус белых лилий, которые ему привезли. Он тщательно расставлял их по квартире и высказывал мне свои идеи о любви, когда снова позвонили в дверь и принесли ему счет за ящик «Вдовы Клико» и огромную банку с икрой. В его комнате был накрыт стол и можно было заметить как часто он смотрит на часы.
«Я не могу представить себе» — сказал он, «что после свадьбы я смогу спать с другими женщинами». В дверь позвонили в третий раз. Это была танцовщица. Она приехала на выходные.
«Я еще не женат» — сказал он.
Когда я говорю: «Я не буду изменять тебе», мне следует подразумевать это несмотря на формальности, взамен формальностей. Если я изменю тебе сердцем, я потеряю часть тебя. На твоем светлом образе появится пятно. Я
могу не заметить это один раз или два, может быть я буду гордиться собой, что получаю удовольствие от своего рода плотских экскурсий самым рассудочным способом. И все же этим я притуплю тот острый кремень, который искрится между нами — наше желание друг к другу, стоящее выше всех других желаний.

Кинг-Конг. Огромная горилла на крыше Эмпайер Стэйт Билдинг, держащая Фэй Рэй в своей руке. Стая самолетов послана туда, чтобы подстрелить монстра, но он сметает их, как мух. Объятый желанием двухместный биплан с надписью «молодожены» на борту вряд ли даже поцарапает зверя. Вы все еще лежите без сна среди ночи нервно теребя свое обручальное кольцо.
С Луизой я хочу другого. Я хочу проводить с ней праздники и возвращаться с ней домой. Она — острие и вдохновение для меня, но мне нужно поверить в это помимо этих шести месяцев. Мои биологические часы, которые укладывают меня в постель по ночам и будят меня по утрам в регулярной 24-часовой манере, образовали дугу большего размера, чем та, которая,
казалось, установлена на 24 недели. Мне нужно пройти через нее, мне удалось это сделать, но я не могу остановить ее бег. С Вирсавией, моей самой продолжительной трехгодичной любовью, самые точные часы начинали обманывать. Она была настолько мала тогда, что хотя и занимала изрядный промежуток моего времени, вряд ли заполняла собой весь мой день. В этом возможно таился ее секрет. Если бы она лежала со мной, ела со мной и убирала квартиру, и купалась со мной, может быть мне бы захотелось сбежать через шесть месяцев, или, по крайней мере, у меня бы появилось такое желание. Я думаю она знала это.
Итак, что же влияет на биологические часы? Что останавливает их, замедляет их, ускоряет их ход? Этот вопрос охватывает узкую область науки, которая называется хронобиология. Интерес к часам возрастает, потому что наша жизнь становится все более и более искусственной и мы пытаемся управлять природой переделывая ее по своим меркам. Те, кто работает по ночам и те, кто часто летает из страны в страну — абсолютные жертвы своих упрямых биологических часов.
Гормоны — неотъемлемая деталь таких часов, также как и социальные факторы и факторы окружающей среды. Постепенно становится ясно, что главный фактор здесь — свет. Количество света под которым мы оказываемся решительно воздействует на наши часы. Свет. Свет как дисковая пила, раскрывающая тело. Следует ли мне лежать солнечными часами под пристальным взглядом Луизы? Это рискованно: человеческие существа сходят с ума, если нет ни малейшей тени, но каким еще образом можно сломить привычку, усвоенную в течение всей жизни? Луиза обхватывает своими ладонями мое лицо. Я чувствую как ее длинные пальцы скользят по моим скулам, ее большие пальцы поддерживают мой подбородок. Она притягивает меня к себе, нежно целуя меня, ее язык под моей нижней губой. Я обвиваю ее руками, не зная кто я — возлюбленное существо или
ребенок. Я хочу, чтобы она спрятала меня под своими юбками от всех опасностей. Я по прежнему ощущаю острый порыв желания и, одновременно, чувство сонного безопасного покоя, как в лодке, которая была у меня в детстве. Она обрушивает меня на себя, спокойная как море. Море под ясным небом. Лодка со стеклянным дном. Ничего вокруг не предвещает опасности.
«Поднимается ветер» — сказала она.
Луиза, позволь мне плыть по тебе, по этим одухотворенным волнам. Моя вера как вера святых, плывущих в утлом рыбачьем суденышке. Что заставляло их
отправляться по морю в те далекие времена, до 1000-го года, когда ничто не защищало их от моря, кроме кусков кожи и шпалер. Что заставляло их уверенно отправляться в другие места, не существующие на карте, неведомые им? Я вижу их сейчас, как они едят черный хлеб с медовыми сотами и укрываются от дождя звериными шкурами. Их тела пострадали от погоды, но их души прозрачны. Море лищь средство, а не цель. Они верят в него несмотря на знамения. Древние пилигримы несли церковь в своих сердцах. Они были нерукотворными храмами. Эклизиастом Бога. Сигнал паромщика был той песней, которая вела их по волнам. Их гортани были открыты для Бога Смотрите на них — головы откинуты назад, рты открыты, и никого рядом с ними кроме чаек, которые спускаются на корму. Их голоса создавали шатер из благословения, который укрывал их от слишком соленого моря и недружелюбного неба. Любовь гнала их вперед. Любовь приводила их назад домой. Любовь укрепляла их руки для весел и согревала их мышцы в ненастье Путешествия, которые они совершали, выходили за пределы здравого смысла: кто оставляет домашний очаг ради открытого моря? Особенно без компаса, особенно зимой, особенно в одиночестве. То, чем вы рискуете указывает на то, что вы цените. Где есть любовь, там очаг и поиск приключений сливаются воедино.
Луиза, я с радостью сожгу прошлое для тебя, уйду и не оглянусь назад. В прежние времена во мне было много безрассудства, цена не имела для меня значения, забывалась. На этот раз все просчитано заранее. Я знаю, чего стоит освободиться от багажа всей прожитой жизни. Я знаю это и мне все равно. Ты создала для меня место, которое не потревожат ассоциации. Это может обернуться пустотой, а может стать избавлением. Конечно же я хочу рискнуть. Я хочу рискнуть, потому, что накопленная мною жизнь начинает плесневеть. Она целует меня и в ее поцелуе — вся многогранность ее страсти. Любовник и ребенок, девственница и распутник. Целовали ли меня раньше? Я чувствую в себе пугливость необъезженного жеребенка. Я чувствую в себе самоуверенность Меркуцио. Это та женщина, с которой мы вчера занимались любовью, ее вкус свежестью лежит на моих губах, но останется ли она? Я дрожу как школьница.
«Ты дрожишь» — говорит она
«Наверное мне холодно».
«Дай мне согреть тебя»
Мы лежим на полу спиной к дневному свету. Мне достаточно того света, который есть в ее прикосновениях, ее пальцах, гладящих мое тело, возбуждающих мои нервные окончания. С закрытыми глазами я начинаю путешествие по ее позвоночнику, этой ее булыжной мостовой, которая приводит меня к расселине и влажной долине, а потом глубокой впадине для того, чтобы
утонуть в ней. Что еще есть в мире кроме тех мест, которые ты открываешь на теле своей возлюбленной? После занятий любовью мы вместе отдыхаем. Мы смотрим как полуденное солнце скрывается за садом, длинные тени раннего вечера создают узоры на белой стене. Я держу Луизу за руку, чувствуя ее и ощущая, что может произойти еще одна близость — узнавание другого человека, более глубокое, нежели сознательное, больше вселяющееся в тело, нежели в разум. Я не понимаю это ощущение, я спрашиваю себя не является ли это чувство обманом, мне никогда не доводилось испытывать ничего подобного, хотя случилось наблюдать это у одной супружеской пары, прожившей много лет вместе. Время не уменьшало их любовь. Казалось, что они превратились в одно целое, не утратив своих индивидуальностей. Такое встретилось мне лишь однажды и вызвало во мне чувство зависти. Быть с Луизой вызывает во мне странное чувство deja vu. Я не знаю ее достаточно хорошо и все же я хорошо ее знаю. Не благодаря фактам и числам, (хотя я все время спрашиваю ее обо всем, что касается ее жизни), а благодаря определенному доверию, которое я испытываю к ней. В тот день у меня было чувство, что мы всегда были здесь с Луизой и что мы хорошо знали друг друга.
«Я говорила с Элгином» — сказала она. «Я сказала ему что ты для меня значишь. Я сказала ему, что мы спали вместе»
«Что он сказал?»
«Он спросил на какой кровати».
«На какой кровати?»
«Наша супружеская кровать, думаю так он ее называет, он сделал ее, когда мы жили на мои деньги в крошечном домишке. Он проходил практику, я преподавала, он стелил постель по вечерам…. Она очень неудобная. Я сказала ему, что мы спали на моей кровати «Для женских случаев». Тогда он немного успокоился».
Могу представить себе как Элгин относится к своей кровати. Вирсавия всегда настаивала, чтобы мы спали на ее супружеской постели. Мне непременно нужно было спать на его месте. Это было осквернением чистоты, чему я сопротивляюсь — кровать должна быть безопасным местом. Небезопасно знать, что стоит тебе отвернуться, и твое место займет другой. Сейчас я выставляю напоказ мои угрызения совести, Но в то время это меня не останавливало. Я презираю себя за это.
«Я сказала Элгину, что должна иметь возможность встречаться с тобой, свободно приходить и уходить с тобой. Я сказала ему, что не буду обманывать и не хочу, чтобы он обманывал меня… Он спросил меня, хочу ли я уйти от него и я честно сказала, что не знаю.»
Она поворачивает ко мне свое лицо серьезное и встревоженное. «Я честно не знаю. Ты хочешь, чтобы я ушла от него?»
Я сглатываю слюну и делаю усилие, чтобы попытаться ответить. Ответ, идущий из самого сердца комом стоит в моем горле: «Да. Собирайся прямо сейчас». Я не могу это произнести, ответ приходит из головы: «Давай
посмотрим, что у нас получится» Лицо Луизы выдает ее только на секунду, но я знаю, что она тоже хотела услышать «да» от меня. Мне хотелось помочь нам обоим.
«Мы можем решить это в течение 3 месяцев. Это будет честнее, правда? По отношению к Элгину, к тебе?»
«А как насчет тебя?»
Я пожимаю плечами. «У меня с Жаклин все кончено. Я здесь к твоим услугам, если ты хочешь взять меня».
Она сказала: «Я хочу дать тебе нечто большее, чем адюльтер».
Я смотрю на ее прекрасное лицо и думаю: Мне еще рано. Мои ботинки все еще запачканы грязью прошлой жизни.
Я говорю: «Вчера ты разозлилась на меня, ты обвинила меня в том, что я собираю трофеи и просила меня не признаваться тебе в любви до тех пор, пока я не признаюсь в этом себе. Ты была права. Дай мне время, чтобы сделать то, что мне нужно сделать. Не облегчай мой путь. Мне нужно убедиться в этом. Я хочу, чтобы ты была уверена.»
Она кивает: «Когда я увидела тебя два года назад, я подумала, что ты самое красивое создание из всех существ мужского и женского пола, каких я когда-либо видела».
Два года назад, о чем она говорит?
«Я увидела тебя в парке. Я шла следом, наверное около часа, а потом вернулась домой. Я никогда не могла представить, что встречу тебя снова. Я представляла тебя лишь как игру моего воображения.».
«Ты часто преследуешь людей в парке?»
Она засмеялась. «Никогда раньше и только один раз после этого. Это было второй раз, когда я увидела тебя. В Британской библиотеке. Я запомнила номер твоего места и узнала у библиотекаря твое имя. По твоему имени я нашла твой адрес, и поэтому, шесть месяцев назад, на дороге перед твоей дверью оказалось промокшее, несчастное создание.
«Ты сказала мне, что у тебя украли сумку»
«Да»
«Ты спросила меня не разрешу ли я тебе высохнуть и позвонить твоему мужу»
«Да»
«Все это было неправдой?»
«Я должна была поговорить с тобой. Это было единственное, о чем я могла думать. Не очень умно. А потом я встретила Жаклин и подумала, что мне нужно остановиться, подумала об Элгине и попыталась остановиться. Я тешила себя надеждой, что мы сможем быть друзьями, и что если я буду твоим другом, этого будет достаточно. Мы были хорошими друзьями, правда?»
Я размышляю о том дне, когда Луиза появилась у моего порога. Она была как Пак, возникший из тумана. Ее волосы серебрились дождем, струи дождя стекали по ее груди, ее форма угадывалась под ее промокшим муслиновым платьем.
«Это Эмма, леди Гамильтон подала мне идею», сказала Луиза, украв мои мысли. «Она когда-то намочила свое платье перед тем как выйти на улицу. Это очень провокационный прием, но с Нельсоном он сработал».
Не нужно больше Нельсона. Да, тот день. Я вижу ее из окна моей спальни и тут же выбегаю из дома.
Это акт доброй воли с моей стороны, но совершенно восхитительный для меня. Это именно я звоню ей на следующий день. Она очень любезно приглашает меня на ланч. У меня нет комплексов, но «красота» не совсем подходящее слово для описания моей внешности — это то слово, которое можно применить к очень немногим людям, к таким как Луиза. Я говорю ей это.
«Ты не видишь то, что вижу я». Она проводит рукой по моему лицу.
«Ты чистое озеро в котором играет свет».

Кто-то барабанит в дверь. Мы оба вскакиваем.
«Это может быть Жаклин» — говорит Луиза. «Я думала, что она вернется, когда стемнеет».
«Она не вампир»
В дверь перестали стучать и кто-то осторожно вставил ключ в замочную скважину. Может быть Жаклин проверяла есть ли кто-то дома? Я слышу как она входит в спальню. Потом она открывает дверь в гостиную. Видит Луизу и начинает рыдать.
«Жаклин, почему ты украла все мои вещи?»
«Я ненавижу тебя»
Я пытаюсь уговорить ее присесть и что-нибудь выпить, но как только она берет в руки стакан, она швыряет его в Луизу. Она промахивается и стакан вдребезги разбивается о стену. Она делает резкий прыжок, хватает один из самых острых и больших осколков и нацеливается на лицо Луизы. Я хватаю Жаклин за кисть и выворачиваю ее руку за спину. Она кричит и роняет осколок.
«Убирайся» — говорю я. «Отдай мне ключи и убирайся». Все выглядит так, как будто мы никогда не жили вместе. Я хочу вычеркнуть ее. Я хочу стереть ее глупое, пылающее гневом лицо. Она не заслуживает этого, в глубине души я
осознаю, что это не ее слабость, а моя привела нас к этому постыдному дню. Мне следовало бы смягчить ситуацию, просто отвести удар, но вместо этого я даю ей пощечину и вырываю ключи из ее кармана.
«Это тебе за ванную» — говорю я пока она ощупывает свой окровавленный рот. Жаклин спотыкаясь добирается до двери и плюет мне в лицо. Я хватаю ее за воротник и выпроваживаю к ее машине. Она уносится не включив фары. Я стою наблюдая, как она удаляется, мои руки безвольно висят вдоль туловища. Я со стоном опускаюсь на низкую стену за моим домом. Воздух холодный и остужающий. Почему это случилось? Мои хорошие манеры всегда были предметом моей гордости, мне всегда нравилось практиковать и диктовать интеллигентную чувствительность между партнерами. А теперь я напоминаю себе какого-то дешевого головореза в драке. Она разозлила меня и моей реакцией на это был сильный удар. Сколько раз это случалось на улице? Сколько раз чужая жестокость вызывала во мне презрительную усмешку? Я хватаюсь руками за голову и плачу. Это злодейство — дело моих рук. Еще одни испорченные взаимоотношения, еще одно израненное человеческое существо. Когда я остановлюсь? Я ударяю кулаком по грубой кирпичной стене. Всегда найдется оправдание, хорошая причина, для объяснения нашего поведения. Я не могу думать о хорошей причине.
«Хорошо» — говорю я себе «Это твой последний шанс. Если ты чего-нибудь стоишь докажи это сейчас. Луизу нужно заслужить.».
Я возвращаюсь в дом. Луиза сидит очень тихо. Она держит в руках разбитый стакан и смотрит сквозь него как сквозь магический кристалл.
«Прости меня» — говорю я
«Я не пострадала в этой драке». Она повернулась ко мне, ее пухлые губы превратились в одну длинную прямую линию «Если ты когда-нибудь ударишь меня, я уйду».
Мой желудок сжался. Я хочу защитить себя, но не могу открыть рот. Я не доверяю своему голосу. Луиза встает и идет в ванную. Она не знала что там творится. Я слышу как она открывает дверь и внезапно издает глубокий вздох. Она возвращается в комнату и протягивает мне руку. Весь остаток вечера мы проводим отмывая ванную.

Что интересно в узлах, так это их формальная сложность. Даже самый простой генеалогический узел, трилистник, с его тремя неравно симметричными долями, имеет как математическую так и художественную красоту. Говорят, для верующих, узел царя Соломона воплощал собой квинтэссенцию всех знаний. Для вязальщиков ковров и одежды во всем мире, выбор узла зависит от их неожиданности. Узлы могут меняться, но они должны быть традиционными. Все неформальные узлы — запутанные узлы.
Мы с Луизой были связаны одной любовной петлей. Шнур, обвивающий наши тела не имел резких изгибов и коварных витков. Наши запястья не были связаны, не было петли вокруг нашей шеи. В Италии в XVI и XV столетии любимым видом спорта было связывать двух бойцов вместе крепкой веревкой и заставлять их сражаться до смерти. Часто смерть наступала от того, что проигравший не мог отступить, а победитель редко щадил его. Победитель сохранял веревку и завязывал на ней узел. Ему достаточно было расхаживать с ней по улицам, чтобы наводить ужас на прохожих.
Я не хочу, чтобы ты видела во мне противника, я также не хочу видеть противника в тебе. Я не хочу бить тебя ради удовольствия бить, запутывая те четкие линии, которые нас связывают вместе, заставлять тебя то опускаться на колени, то с силой поднимать тебя с колен. Публичное лицо жизни в хаосе. Я хочу чтобы кольцо вокруг наших сердец было проводником, а не кошмаром. Я не хочу затягивать туже, чем ты можешь вынести. Я также не хочу оставлять свободный конец из которого можно сделать петлю, чтобы повеситься.
Я сижу в библиотеке и пишу это для Луизы, глядя на копию иллюстрированного манускрипта, где первая буква — огромная «Л». «Л», вырисованная в форме птиц и ангелов, которые скользят между штрихами, проведенными ручкой. Буква представляет собой лабиринт. Снаружи, на верхушке Л, стоит пилигрим в шапке и монашеском одеянии. В середине буквы, раздвоенная форма которой образовывает прямоугольник, находится Агнец Божий.
Как пилигрим пройдет по лабиринту, лабиринту такому простому для ангелов и птиц? Очень долго я пытаюсь найти дорогу, но сверкающие змеи заводят меня в тупик. Я сдаюсь и закрываю книгу, забыв, что первым словом в ней было «Любовь».
В последующие недели мы с Луизой остаемся вместе настолько долго, насколько это возможно. Ей приходится с осторожностью относиться к Элгину, мне приходится с осторожностью относиться к ним обоим. Осторожность вымотала меня.
Однажды ночью, после того как мы поужинали лазаньей с дарами моря и выпили бутылку шампанского, мы так неистово занимались любовью, что «Для женских случаев» двигалась по полу под напором нашего вожделения. Мы начали у окна и закончили у двери. Хорошо известно, что моллюски действуют возбуждающе: Казанова ел сырые мидии перед тем, как удовлетворить женщину, но он также верил в симулирующую силу горячего шоколада.
Ловкость пальцев, язык глухонемых, символизированный на теле, на вожделеющем теле. Кто научил тебя писать кровью на моей спине? Кто научил тебя выжигать клеймо руками? Ты оставила знак на моих плечах, отметив меня
своим именем. Подушечки твоих пальцев превратились в литеры, ты впечатала свое послание в мою кожу, впечатала смысл в мое тело. Твоя азбука морзе совпадает с биением моего сердца. До того как ты появилась, у меня было крепкое сердце, мне всегда можно положиться на него, оно служило мне верой и правдой и крепло в бою.
Теперь ты настроила его биение под свой собственный ритм; ты играешь на мне, палочки отскакивают от моей туго натянутой кожи. Письмена на теле — это секретный код, видимый только при определенном освещении. Вся моя жизнь содержится здесь. В некоторых местах палимпсест сделан так сильно, что буквы можно осязать, как в азбуке для слепых. Я люблю хранить свое тело свернутым, вдали от любопытных глаз. Никогда не разворачивая его настолько, чтобы можно было прочесть весь рассказ. Откуда мне было знать, что Луиза читает руками. Она перевела меня с моего языка и создала свою собственную книгу.
Мы стараемся не шуметь из-за Элгина. Он создает видимость, что его нет, но Луиза предполагает, что он дома. Мы любим друг друга молча, в темноте, и когда моя ладонь исследует форму ее тела я спрашиваю себя — во что время превратит эту кожу, всегда такую новую для меня. Сотрутся ли мои ощущения при осязании этого тела? Почему проходит страсть? Время, которое отнимает свежесть у тебя, отнимет и мою свежесть. Мы упадем, как созревшие плоды, и покатимся вместе по траве. Милый друг, позволь мне лежать рядом с тобой и смотреть на облака, пока земля не покроет нас и мы не исчезнем.
На следующее утро, во время завтрака появляется Элгин. Это настоящее потрясение. Его лицо бледное, как и его рубашка. Луиза незаметно скользит на свое место у края длинного стола. Я занимаю нейтральную позицию между ними. Я намазываю тост маслом и откусываю его. От этого звука качнулся стол. Элгин поморщился.
«Обязательно производить столько шума?»
«Извини Элгин» — говорю я, роняя на стол крошки от тоста.
Луиза передает мне чайник и улыбается.
«Чему ты так радуешься?» говорит Элгин, «Вы оба не спали всю ночь».
«Ты сказал мне, что придешь только сегодня» — говорит Луиза спокойно.
«Я вернулся домой. Это мой дом. Я заплатил за него».
«Это наш дом, и я предупреждала тебя прошлой ночью, что мы будем здесь».
«C таким же успехом я мог бы спать в борделе»
«Я думала, что именно этим ты и занимаешься» — говорит Луиза. Элгин встает и бросает свою салфетку на стол. «Я совершенно измотан, но я собираюсь пойти на работу. От моей работы зависят жизни людей, но из-за тебя я сегодня не в лучшей форме. Можешь считать себя убийцей».
«Могу, но не буду» — говорит Луиза.
Мы слышим, как он громыхает своим горным велосипедом в прихожей. Через окно я вижу как он надевает свой
розовый шлем. Ему нравилось ездить на велосипеде, он считал, что это полезно для сердца. Луиза погружается в размышления. Я выпиваю две чашки чая, умываюсь и начинаю подумывать о том, чтобы уйти домой, когда она подходит ко мне сзади и обнимает меня, уткнувшись подбородком в мое плечо.
«Это не действует» — говорит она.
Она просит меня подождать три дня и обещает прислать мне сообщение по прошествии этих дней. Я киваю, по собачьи молча, и ухожу в свою конуру. Что мне теперь делать с этой безнадежной влюбленностью? Я пребываю в страхе. Я провожу три дня в попытках снова и снова рационалистически объяснить нас, создать гавань в бушующем море, где я могу качаться на волнах и наслаждаться прекрасным видом. Но нет никакого прекрасного вида кроме лица Луизы. Я думаю, что в ней много эмоциональности, которая за пределами рациональности. Я никогда не знаю, что она сделает в следующий момент. Я все еще нагружаю на нее весь свой ужас. Я все еще хочу, чтобы она возглавляла нашу экспедицию. Почему мне так трудно признать, что мы оба одинаково тонем? Тонем друг в друге? Судьба это мучительное понятие. Я не хочу зависеть от судьбы, я хочу выбирать. Если выбор настолько суров: быть Луизе или не быть Луизе- тогда никакого выбора нет.
Первый день я провожу в библиотеке, пытаясь работать над своим переводом, но на самом деле только расписываю на промокательной бумаге насущные вопросы моей жизни. Страх пронизывает меня насквозь. Глубокий страх никогда больше не увидеть ее. Я не нарушу данное мной слово. Я не подойду к телефону. Я рассматриваю сидящие в ряд, прилежно склоненные головы. Темные, светлые, седые, лысые, в париках. И везде вокруг я вижу яркое красное пламя. Я знаю, что это не Луиза, но я не могу отвести глаз от этого цвета. Он утешает меня также, как какой-нибудь медведь может утешить ребенка, внезапно оказавшегося в лесу. Этот цвет не принадлежит мне и в то же время принадлежит. Если я прищурю глаза, вся комната зальется красным цветом. Купол освещен красным цветом. Я представляю себя зернышком граната.
Некоторые люди утверждают, что настоящим яблоком Евы был гранат — плод матки. Я могу собственными зубами прогрызть дорогу в вечный ад ради того, чтобы попробовать тебя.
«Я люблю ее, что я могу сделать?»
Сидящий напротив джентльмен, в вязаном жилете, поднимает голову и хмурится. Я нарушаю правила и разговариваю вслух. Хуже того, я разговариваю с собой. Я хватаю свои книги и мчусь бегом из комнаты, мимо подозрительно озирающих меня охранников и дальше, прочь, вниз по ступенькам, между массивных колонн Британского Музея. Я несусь домой, в совершенном убеждении, что никогда больше не увижу Луизу. Она уедет с Элгином в Швейцарию и родит ребенка. Год назад Луиза оставила работу по просьбе Элгина, чтобы они могли завести семью. У нее случился выкидыш, и ей больше не хотелось повторять это. Она говорила мне, что твердо решила не иметь ребенка. Верю ли я ей? Она
назвала мне одну причину, которая показалась мне убедительной: «Он может оказаться похожим на Элгина».
Меня охватывает пиранезийский кошмар. Дороги логики — это ступени, безошибочно ведущие в никуда. Мой разум поднимает меня вверх, по мучительной лестнице, ведущей к дверям, которая ведет в никуда. Мне ясно, что это мои
старые боевые раны дают о себе знать. Стоит мне представить ситуацию, которая попахивает историей с Вирсавией, и я начинаю защищаться. Вирсавия всегда просила дать ей время на то, чтобы принять определенное решение, но всегда возвращалась со списком компромиссов. Я знаю, что Луиза не пойдет на компромиссы. Она исчезнет. Десять лет брака это большой срок. Нельзя полагаться на точность моего описания Элгина. И что самое важное, мне абсолютно неизвестен другой Элгин, тот Элгин, за которого она выходила замуж. Те, кого любила Луиза не могли не стоить ничего, и если я откажусь от этой точки зрения, значит я тоже ничего не стою. В конце концов я не настаиваю на том, чтобы она ушла. Это будет ее собственное решение.

***

Однажды у меня был бойфренд, которого звали Сумасшедший Фрэнк. Он вырос в семье лилипутов, хотя был на шесть футов выше них. Он любил своих приемных родителей и иногда носил их на своих плечах. Именно в такой ситуации он повстречался мне на выставке Тулуза Лотрека в Париже. Мы пошли в бар, потом в другой бар и сильно напились; и пока мы с ним лежали в кровати в дешевом пансионе, он рассказывал мне о своей страсти к
миниатюрам.
«Будь ты поменьше тебя можно было бы назвать совершенством,» — сказал он.
Мне было интересно, всегда ли он брал своих родителей с собой и он ответил, что всегда. Они не занимали много места и помогали ему заводить друзей. Он объяснил мне, что он очень застенчивый. У Фрэнка была фигура быка — имидж, который он усугублял тем, что носил огромные золотые кольца на своих сосках. К сожалению он соединил кольца цепью с тяжелыми золотыми звеньями. Это было рассчитано на то, чтобы добиться эффекта в стиле мачо, но на самом деле цепь была похожа на ручку от хозяйственной сумки Chanel. Он не хотел где-нибудь оседать. Для его честолюбия было достаточно находить дырку в каждом порту. Он не слишком суетился относительно того, где ему жить. Фрэнк считал, что любовь была придумана для глупцов. Секс и дружба
— вот его теория. «Разве люди не лучше обращаются со своими друзьями чем со своими любовниками?» Он остерегал меня никогда не влюбляться, хотя его предостережения слишком опоздали, влюбленность уже настигла меня. Он выглядел заправским бродягой — в одной руке сумка с пожитками, другой рукой он машет на прощанье. Он никогда нигде не задерживался надолго, и только в Париже он провел два месяца. На мои мольбы вернуться со мной в Англию, но он рассмеялся и сказал, что Англия для женатых пар. «Я должен быть свободным» —
сказал он.
«Но ты ведь берешь своих родителей с собой повсюду».
Фрэнк уехал в Италию, а мне пришлось вернуться домой в Англию. Целых два дня меня терзала печаль, а потом мне подумалось: мужчина и его лилипуты. Разве этого мне хотелось? Мужчина, чья грудь при ходьбе позвякивает от
висящих на ней ювелирных изделий? Это было год назад, но я все еще заливаюсь краской стыда. Может быть секс ощущается как любовь, а может быть просто чувство вины заставляет меня называть секс любовью. Мне столько пришлось пережить, что казалось бы, мне следует знать, что же происходит между мной и Луизой. Мне следовало бы наконец повзрослеть. Так почему же я ощущаю себя какой-то монашкой?
На второй день своего сурового испытания я беру с собой в библиотеку пару наручников и пристегиваю себя к сидению. Я отдаю ключи джентльмену в вязаном жилете и прошу его освободить меня ровно в пять часов. Я говорю ему, что меня поджимают сроки, и что если я не закончу свой перевод, один Советский писатель может не получить политического убежища в Великобритании. Он молча берет ключи и уходит, а приблизительно через час я замечаю, что он исчез со своего места. Я продолжаю работать, концентрированная тишина библиотеки некоторым образом освобождает меня от мыслей о Луизе. Почему разум неспособен решать свои собственные задачи? Почему, когда мы отчаянно хотим думать об одном, мы все же неуклонно думаем о другом? Необъятная арка, имя которой — Луиза заслоняет от меня все остальные образы. Мне всегда нравились упражнения для ума, мне всегда удавалось работать быстро и легко. Раньше, мне в любой ситуации удавалось находить успокоение в работе. Теперь эта легкость угнетает меня. Я как уличный хулиган, которого нужно держать взаперти. Всякий раз, когда имя Луизы приходит мне в голову, я заменяю его кирпичной стеной. После двух часов таких упражнений, в моем мозгу не остается ничего, кроме каменных стен. Хуже того, мою левую руку свело, думаю, что она сильно затекла, будучи прикованной к ножке стула. Джентльмена в жилете нигде не видно. Я знаками подзываю к себе охранника и шепотом излагаю ему свою проблему. Он возвращается с товарищем, и они вместе поднимают мой стул, и несут меня, как в паланкине, по читальному залу Британской Библиотеки. Нужно отдать дань усердию занимающихся: никто даже не поднял головы. В кабинете директора я пытаюсь все объяснить.
«Вы коммунист?» — спрашивает он.
«Нет, обычно я голосую за разные партии. »
Он отстегивает мои наручники и предъявляет мне счет за Намеренный Ущерб, Причиненный Стулу Читального Зала. Я пытаюсь сделать поправку на «случайный ущерб», но он не соглашается. Потом он с очень важным видом заполняет свой рапорт и говорит мне, что мне следует сдать свой читательский билет.
«Я не могу сдать свой билет. Это мой хлеб».
«Вам следовало подумать об этом до того как вы приковывали себя к Собственности Библиотеки».
Я отдаю ему свой билет и получаю анкету на подачу апелляции.
Можно ли пасть еще ниже?
Отвечаю, «да». Я провожу всю ночь, слоняясь вокруг дома Луизы как частный сыщик. Я вижу как гаснет огонь в одних окнах и зажигается в других. Легла ли она спать в его кровать? Какое это имеет отношение ко мне? Я веду шизофренический диалог с собой от темноты до послеполуночных часов, когда стрелки указывают на маленькие цифры, наверное потому, что в это время сердце сжимается до крохотных размеров, и в нем не остается надежды.
Утром я сижу дома с совершенно измученным видом и меня бьет озноб. Я приветствую этот озноб, потому, что надеюсь, что он может стать предвестником жара. Если я буду находиться в бреду, мне будет легче перенести ее уход от меня. Если мне повезет, я могу даже умереть. «Люди умирают время от времени, и черви поедают их, но умирают они не из-за любви». Шекспир был не прав, и я живое тому доказательство.
«Тебе нужно быть мертвым доказательством» — говорю я себе — «Если ты живое доказательство, тогда он прав».
Я сажусь, для того чтобы написать завещание о передаче всего имущества Луизе. В здравом ли я рассудке? Я измеряю температуру. Нет. Я внимательно рассматриваю свою голову в зеркале. Нет. Лучше лечь в кровать, задернуть занавески и вытащить бутылку джина.
В таком виде и застает меня Луиза в 6 часов вечера на третий день. Она звонила весь день, но во мне было столько спиртного, что вряд ли мне можно было дозвониться.
«Они забрали мой читательский билет» — говорю я, когда вижу ее. Я плачу и еще долго после этого продолжаю всхлипывать в ее объятиях. Ей ничего не остается делать, как приготовить для меня ванную и дать мне снотворное. Уже сквозь сон я слышу, как она говорит : «Я никогда не отпущу тебя».
Никто не знает какие силы соединяют людей вместе. Существует множество теорий; астрология, химия, взаимная необходимость, биологические побуждения.
Журналы и руководства всего мира расскажут вам как выбрать идеального партнера. Брачные агентства подчеркивают научность их подхода к этому делу, хотя наличие компьютера никого не делает ученым. Старая романтическая музыка проигрывается современным цифровым методом. Зачем отдавать себя в случайные руки, если можно отдать себя в руки науки? Очень скоро всеохватывающий псевдонаучный подход к выбору партнера по сопоставлению различных деталей, уступит место настоящему эксперименту, результаты которого, хотя и необычные, останутся контролируемыми. Вернее, они так говорят. (См.расщепление атома, генную терапию, зачатие в пробирке, гибридные культуры, даже заурядный кинескоп для подобных утверждений). Неважно. Грядет виртуальная реальность. В настоящее время чтобы войти в виртуальный мир вам нужно одеть уродливый шлем для подводного плавания, типа того что носили в 40-х годах и специальные перчатки, довольно похожие на большие садовые перчатки. Экипированные таким образом вы окажетесь внутри телевизора с обзором в 360 градусов, с трехмерной программой, трехмерным звуком, и твердыми предметами, которые вы можете брать в руки и передвигать. Вам больше не понадобиться смотреть фильмы с фиксированной перспективой, потому что существующая обстановка даст вам возможность исследовать то, что вас окружает, и даже менять, если вам что-то не нравится. Потому что ваши органы чувств дадут вам ощущение пребывания в реальном мире. Тот факт что на вас надет шлем для подводного плаванья и садовые перчатки не имеет никакого значения.
Немного позже, на смену этому оборудованию появится комната, в которую вы сможете входить как в любую другую. С той разницей, что это будет разумное пространство. Эта комната, от стены до стены, будет именно тем виртуальным миром. который вы сами для себя выберете. Если вы захотите, вы можете жить в компьютерном мире весь день и всю ночь.
Вы можете попробовать жить виртуальной жизнью с виртуальным любовником. Вы можете входить в свой виртуальный дом и делать виртуальную работу по
дому, добавить ребенка или двоих, даже попробовать быть геем. Или холостяком. Или гетеросексуалом. К чему сомнения, если все можно имитировать?
А секс? Конечно. Теледилдоника это слово. Вы сможете подключить ваше телеприсутствие к биллионопучковой стекловолоконной сети, опутывающей весь мир и соединиться со своим партнером в виртуальности. Ваши реальные сущности будут носить комбинезоны, с тысячей крохотных тактильных детекторов на каждом их квадратном дюйме. Благодаря стекловолоконной сети, эти детекторы будет получать и передавать прикосновения. Виртуальный эпидермис будет таким же чувствительным как ваша собственная внешняя поверхность кожи.
А я, со всей присущей мне старомодностью, получу намного больше удовольствия, обнимая реальную тебя, гуляя с тобой по реальному влажному
английскому лугу, под реальным английским дождем. Я получу намного больше удовольствия, путешествуя с тобой по миру, вместо того, чтобы лежать дома и набирать на компьютере твое телеприсутствие. Ученые говорят, что я могу выбирать, но сколько вариантов выбора я имею среди других их изобретений? Моя жизнь больше не принадлежит мне, и скоро мне придется торговаться за свою реальность. Луддиты? Нет, я не хочу разрушать машины, но я также не хочу, чтобы машины разрушали меня.
Август. Улица как сковорода, на которой мы медленно поджариваемся.
Луиза привезла меня в Оксфорд, чтобы скрыться от Элгина. Она не рассказывает мне что произошло за эти три дня, она хранит молчание, как военный разведчик. Она весела, спокойна — идеальная шпионка. Я не верю ей. Я не сомневаюсь, что она скоро порвет со мной, что она договорилась с Элгином и выпросила у него эти Римские каникулы в качестве трогательного прощания. Огромные валуны лежат на моем сердце. Мы гуляем, плаваем в реке, читаем сидя спиной к спине, как это делают влюбленные. Все время болтаем обо всем, но только не о нас. Мы находимся в виртуальном мире, где единственное табу — реальная жизнь.
Но в настоящем виртуальном мире, я могу взять Элгина и аккуратно выбросить его за кадр. Навсегда. Краем глаза я вижу как он сидит и выжидает, выжидает… Стоит только жизни сделать одно движение, и он бросится на нее…
Мы находимся в нашей квартире: окна широко распахнуты навстречу жаре. Снаружи насыщенный шум лета: крики, доносящиеся с улицы, щелчки крокетного шарика, смех, внезапный и оборвавшийся и, сверху, над нами Моцарт на
дребезжащем пианино. Собака «гав-гав-гав» — преследует газонокосильщика. Моя голова лежит на твоем животе и я могу слышать как твой завтрак совершает свой путь к твоему желудку.
Ты говоришь: «Я собираюсь уйти».
Я думаю: «О, да, конечно, ты возвращаешься в свою ракушку».
Ты говоришь: «Я собираюсь уйти от него, потому что моя любовь к тебе превращает всю остальную жизнь в ложь».
Эти слова спрятаны в подкладку моего пальто. Я вытаскиваю их украдкой и смотрю на них, чтобы никто не видел, как вор, укравший бриллианты. Они не померкли со временем. Ничего из того, что связано с тобой не меркнет. Ты все еще такого же цвета как моя кровь. Ты моя кровь.
Когда я смотрю в зеркало, это не мое лицо отражается в нем. Твое тело вдвойне. Одно ты. Другое я. Как разобраться где чье?
Мы пошли домой, в мою квартиру. Ты не взяла ничего из своей прошлой жизни, кроме одежды, в которой ты была. Элгин настаивал, чтобы ты ничего не брала до согласования решения о разводе. Ты просила его дать тебе развод по причине Измены, он же настаивал на Безрассудном Поведении.
«Это поможет ему сохранить лицо» — сказала ты. «Измена существует для рогоносцев. Безрассудное Поведение — для мучеников». Сумасшедшая жена лучше, чем неверная жена. Что он скажет своим друзьям?»
Я не знаю, что он сказал своим друзьям, но я знаю, что он сказал мне. Мы с Луизой прожили в великом счастье почти пять месяцев. Было как раз Рождество и мы украсили комнату деревянными рождественскими гирляндами с узорами падуба и плюща. У нас было очень мало денег: мне не удавалось заниматься переводами так много, как раньше, а Луиза не могла вернуться на работу до нового года. Она стала подрабатывать преподаванием истории искусств. Ничего не имело для нас значения. Мы были счастливы до неприличия. Мы пели, играли и подолгу гуляли, рассматривая здания и наблюдая за людьми. Сокровище попало в наши руки, и этим сокровищем были мы друг для друга. Теперь те дни обрели для меня кристальную чистоту. Какой стороной не повернешь их к свету, они каждый раз переливаются разными цветами. Луиза в своем голубом платье, собирающая еловые шишки в подол. Луиза на фоне пурпурного неба похожая на прерафаэлитскую героиню. Свежая зелень нашей жизни и последние желтые розы ноября. Все цвета сливаются, и все что я вижу — это ее лицо. А потом я слышу ее голос, ясный и белый. «Я никогда не отпущу тебя».
Был канун Рождества и Луиза решила навестить свою мать, которая всегда ненавидела Элгина, до тех пор, пока Луиза не сказала, что разводится с ним. Луиза надеялась, что рождественское настроение может сработать в ее пользу и поэтому, когда звезды на небе были яркими и ясными, она укуталась в свою гриву и отправилась в путь. Я провожаю ее с улыбкой, помахав на прощанье рукой. Как прекрасно она бы смотрелась в Степях России.
В тот момент, когда я собираюсь закрыть дверь, я замечаю какую-то тень, мелькнувшую рядом. Это Элгин. Мне не хочется приглашать его войти, но он как-то невероятно игриво грозит мне пальцем. Волосы на моей шее встают дыбом, как у животного. Я думаю, что ради Луизы мне нужно покончить с этим. Я даю ему выпить, и он бесцельно болтает до тех пор, пока я уже не в силах этого выносить. Я спрашиваю, что ему нужно. Это насчет развода? «В какой-то степени, да» — говорит он улыбаясь. «Я думаю тебе следует кое-что знать. Кое-что, о чем Луиза не рассказала тебе».
«Луиза говорит мне все» — говорю я холодно. «Так же, как и я ей.»
«Очень трогательно» — говорит он, разглядывая лед в своем бокале виски.
«В таком случае ты не удивишься, если узнаешь что она больна раком?».
В двухстах милях от поверхности земли нет притяжения. Законы движения приостановлены. Вы можете кувыркаться медленно-медленно, вес в невесомости, нигде не упасть. Пока вы лежите на спине вращая ногами в космосе, вы можете наблюдать как ваши ноги убегают от вашей головы. Вы медленно-медленно разгибаетесь, становясь длиннее, ваши суставы соскальзывают со своих обычных мест. Нет связи между вашими плечами и
руками. Вы распадетесь по косточкам, отколовшись от того, кто вы есть; вы дрейфуете, и вас уже не держит середина.

(цитата из стихотворения Б. Йейтса «Второе пришествие»
Кружась все шире в ветреной спирали,
Сапсан услышит властный зов кдва ли.
Все рушится. не держит середина,
Анархия в миру; и как лавина
Безудержен прилив кровавотемный,
И чистота повсюду захлебнулась.
в переводе. Б. Лейви — прим. переводчика)

Где я? Все незнакомо вокруг. Это не тот мир, который я знаю — маленький корабль, оснащенный мной и укомплектованный всем необходимым. Что это за пространство, в котором все так медленно движется: моя рука поднимается и опускается, поднимается и опускается, как пародия на Муссолини? Кто этот человек с вращающимися глазами? Его рот открывается как газовая камера, его слова едки, омерзительны, они разъедают мое горло, забиваются в ноздри. Комната наполняется зловонием. Воздух отвратителен. Он отравил меня и я не могу уйти. Мои ноги не слушаются меня. Где привычный балласт моей жизни? Я безнадежно и беспомощно сопротивляюсь. Я пытаюсь удержаться на ногах, но мое тело уползает от меня. Я хочу ухватиться за что-нибудь прочное но нет ничего прочного рядом со мной.
— Факты, Элгин. Факты.
— Лейкемия.
— С какого времени?
— Около 2-х лет.
— Она не больна.
— Еще нет.
— Какой вид лейкемии?
— Хроническая лимфоцитарная лейкемия.
— Она выглядит здоровой.
— Какое-то время пациент может не иметь симптомов.
— Она здорова.
— Я взял анализ крови после ее первого выкидыша.
— Ее первого?
— У нее было сильное малокровие.
— Я не понимаю.
— Это редкое заболевание.
— Она не больна.
— Ее лимфатические железы увеличились.
— Она умрет?
— Они опухают, но не болят.
— Она умрет?
— Ее селезенка не увеличена. Это хорошо.
— Она умрет?
— В ее крови слишком много белых кровяных телец.
— Она умрет?
— Это зависит…
— От чего?
— От тебя.
— Ты имеешь в виду, что мне нужно ухаживать за ней?
— Я имею в виду, что мне нужно.
Элгин уходит, а я сижу под рождественской елкой, наблюдая за раскачивающимися ангелами и леденцовыми свечками. Его план был прост: если Луиза вернется к нему, он обеспечит ей уход, который не купишь за деньги.
она поедет с ним в Швейцарию и получит доступ к самой последней медицинской технологии. Как обычная пациентка, независимо от ее состоятельности, она не имела бы возможности сделать это. Как жена Элгина она может.
Лечение рака грубо и токсично. Луизу нужно будет лечить стероидами, огромными дозами, чтобы вызвать ремиссию. Если ее селезенка увеличится, ее начнут облучать и даже могут удалить. К этому времени она станет абсолютно анемичной, страдающей от ушибов и кровотечений, измученная, страдающая от боли большую часть времени. У нее будут запоры. ее будет рвать и тошнить. Постепенно химиотерапия начнет разрушать ее костный мозг. Она станет очень худой моя красавица, худой, изможденной и умирающей. Нет лекарства от хронической лимфоцитарной лейкемии.
Луиза вернулась домой. Ее лицо пылает от мороза. На ее щеках густой румянец, она целует меня, ее губы как лед. Она просовывает свои замерзшие руки под мою рубашку и держит их на моей спине как два металлических клейма. Она болтает о морозе, и о звездах, и о том, как ясно небо, и как луна виднеется в сосульке, свисающей с крыши мира.
Мне не хотелось плакать, мне хотелось поговорить с ней спокойно и нежно. Но слезы выступают на моих глазах, мои горячие слезы падают на ее холодную кожу, обжигая ее моим страданием. Несчастье эгоистично, скорбь эгоистична. По ком эти слезы? Возможно по-другому не бывает.
— Элгин был здесь, — говорю я, — Он сказал мне, что у тебя рак крови.
— Это не серьезно, — говорит она быстро,- На что он рассчитывает?
— Рак это несерьезно?
— Я асимптоматик
— Почему ты не говорила мне? Ты не могла сказать мне об этом?
— Это несерьезно
Наступило молчание. Мне хочется разозлиться на нее сейчас. Меня охватывает гнев.
— Я ждала результатов. Я сдала еще несколько анализов. Я еще не получила результатов.
— Элгин получил их, он сказал, что ты не хочешь ничего знать.
— Я не верю Элгину. Я обратилась к другому специалисту.
Я пристально смотрю на нее, мои кулаки хрустят так, что ногти впиваются в мои ладони. Я смотрю на нее, и я вижу лицо Элгина в квадратных очках. Не округлые губы Луизы, а его торжествующий рот.
— Мне следовало сказать тебе об этом?.
Всю ночь мы лежим в объятиях друг друга, завернутые в походный мешок, и делимся друг с другом своими страхами. Мы лежим так до тех пор, пока небо не становится темно синим, а потом жемчужно-серым, и слабое зимнее солнце падает на нас. Она не вернется назад к Элгину, в этом она непреклонна. Она много знает об этой болезни, и скоро я тоже узнаю. Мы встретим ее вместе.
Смелые слова и обоюдное утешение для нуждающихся в утешении в этой маленькой холодной комнате, очертившей границы всей нашей жизни этой ночью. Мы отправились в путь с пустыми руками и больной Луизой. Она уверена, что любая цена может быть оплачена с ее счета. У меня нет такой уверенности, но я чувствую слишком сильную усталость и расслабленность для того, чтобы продолжать обсуждать все это. Встретиться снова, после разлуки, более чем достаточно для меня.
На следующий день, когда Луиза уходит, я иду повидаться с Элгином. Кажется, он ждал меня.
Мы заходим в его кабинет, у него на компьютере новая игра. Она называется ЛАБОРАТОРИЯ. Хороший ученый (играет пользователь) и сумасшедший ученый (играет компьютер) сражаются за создание первого в мире трансгенетического помидора. Помидор, в который имплантировали человеческие гены, превращает себя сначала в сэндвич, потом в соус для пиццы с более чем тремя дополнительными ингредиентами. Этично ли это?
— Нравится игра? — спрашивает он.
— Я здесь, чтобы поговорить о Луизе.
Результаты ее анализов разбросаны по его столу. Прогноз приблизительно на 100 месяцев. Он замечает мне, что хотя сейчас Луизе легко так беззаботно относиться к своему состоянию, все сразу изменится, как только она начнет терять силы.
— Но зачем обращаться с ней как с инвалидом пока она еще не инвалид?
— Если мы начнем обращаться с ней так уже сейчас, есть надежда, что ее болезнь можно будет вылечить. Кто знает? — он пожимает плечами, улыбается, и, нажимает несколько кнопок на табло ввода. Помидор хитро прищуривается.
— Ты не знаешь? Рак это непредсказуемое состояние. Это организм изменивший самому себе. Мы пока не можем объяснить это. Мы знаем как это происходит, но не знаем почему и как это остановить.
— Тогда тебе нечего предложить Луизе
— Кроме ее жизни
— Она не вернется к тебе.
— А не слишком ли вы оба стары для романтических грез?
— Я люблю Луизу.
— Тогда спаси ее.
Элгин отворачивается к экрану своего компьютера. Он считает, что беседа окончена.
— Вся беда в том, — говорит он, — что если я выберу неправильный ген, меня затопит томатным соусом. В общем, ты понимаешь мою проблему.

«Дорогая Луиза, Я люблю тебя больше жизни. У меня не было более счастливого времени чем то, когда мы были вместе. Мне не верилось, что такое безграничное счастье возможно. Можно ли дотронуться до любви? Для меня она
осязаема, все эти чувства между нами, их вес также ощутим для меня, как вес твоей головы в моих руках. Я держусь за любовь, как альпинист за свою веревку. Мне было известно, что подъем будет крутым, но та отвесная скала, перед которой мы оказались, стала роковой неожиданностью. Мы можем взять эту высоту. Я верю в это, но именно ты должна совершить главное усилие. Сегодня я ухожу, ты можешь остаться в этой квартире. С ней все улажено. Ты в безопасности в моем доме, но не в моих объятиях. Если я останусь тогда уйдешь ты, но уже беспомощная и страдающая. Мы не можем расплачиваться твоей жизнью за нашу любовь. Я не вынесу этого. Если бы это была моя жизнь, мне было бы легко ее отдать. Ты пришла ко мне, имея при себе только ту одежду, которая была на тебе, и не нужно этого больше, Луиза. Не нужно больше жертв. Ты уже все мне отдала. Пожалуйста, поезжай с Элгином. Он обещал мне рассказывать о тебе. Я
буду думать о тебе каждый день, много раз в день. Отпечатки твоих пальцев повсюду на моем теле. Твоя плоть, это моя плоть. Ты расшифровала меня, и теперь меня легко прочесть. Надпись очень проста — моя любовь к тебе. Я хочу, чтобы ты жила. Прости мне мои ошибки. Прости меня. «

Я собираю чемодан и сажусь на поезд до Йоркшира. Я скрываю свои следы так, чтобы Луиза не смогла меня найти. Я беру с собой свою работу и деньги, которые у меня были — деньги, оставшиеся от уплаты залога за квартиру за год. Этих денег мне хватит, чтобы прожить два месяца. Я поселяюсь в крохотном коттедже с абонентским ящиком для моих издателей и друга, который
взялся помочь мне. Я нахожу работу в модном ночном кафе. Вечернее кафе рассчитанное на нуворишей, которые считают, что рыба с чипсами слишком пролетарская еда. Поэтому мы предлагаем «картофель фри» с «палтусом Ла-Манш», (рыбу, которая никогда не видела Ла Манша). У нас есть королевские креветки, так глубоко погруженные в лед, что иногда мы по ошибке опускаем их в напитки.
«Это новая мода, Сэр, виски на креветках».
После этого всем конечно хочется это попробовать. Моя работа состоит в том, чтобы выставлять итальянское вино «Frascati» из холодильников на маленькие модные столики и принимать заказы. В нашем меню есть: Средиземноморское фирменное блюдо (рыба и чипсы), фирменное блюдо «Pavarotti» (пицца и чипсы), Староанглийское фирменное блюдо (колбаса и чипсы) и фирменное блюдо для влюбленных (двойная порция ребрышек с чипсами). Есть также специальное меню, но никто никогда не может найти его. Всю ночь роскошная дверь из зеленого сукна, ведущая в кухню, открывается и
закрывается, открывая вид на двух шеф-поваров в пирамидальных шляпах.
«Подкинь еще пиццу, Кев»
«Она хочет двойную порцию кукурузы».
«Дай-те ка открывалку»
Нескончаемый писк, исходящий от микроволновых печей, сгрудившихся по образу терминала в NASA в значительной степени подавляется гипнотическим гулом музыкальных басов, доносящихся из бара. Никто никогда не интересуется, как готовится еда, а если бы и интересовались, мы могли бы успокоить их открытками с видом кухни с наилучшими пожеланиями от шефа-повара. Как правило на открытке бывает не наша кухня, хотя могла бы быть и наша. Хлеб здесь такой белый, что блестит на свету. У меня появился велосипед, на котором я проезжаю те 20 миль, которые отделяют бар от моей лачуги. Мне хочется уставать настолько, чтобы не думать. И все же каждый поворот колеса это Луиза. В моем коттедже есть стол, два стула, искусственный коврик, и кровать с откидным матрасом. Если мне нужно обогреть комнату, я приношу дрова и разжигаю огонь. В коттедже давно никто не жил. Никто не хотел жить в нем и никто до меня не был настолько глуп, чтобы снимать его. В нем нет телефона, а ванная находится в центре разделенной перегородкой комнаты. Через плохо обитое окно проникает сквозняк. Полы скрипят, как на съемочной площадке ужасов, киностудии «Хаммер». Он грязный, угнетающий и поэтому, идеальный.
Его хозяева думают, что со мной не все в порядке. Так оно и есть. Со мной не все в порядке.
У огня стоит замусоленное кресло, усохшее внутри, его отвисшие края похожи на полы старого, замусоленного пальто, оставшегося со времен чьей-то молодости. Позволь мне сесть в него и никогда не вставать. Я хочу сгнить здесь, медленно погружаясь в выцветший узор с фоном из мертвых роз. Если ты заглянешь в мое грязное окно, ты увидишь только мой затылок, выглядывающий из-за спинки стула. Ты увидишь мои волосы: лохматые, редеющие, седеющие, исчезающие. Голова смерти на стуле, кресло с розами из заброшенного сада.
Какая цель в движении, если движение указывает на жизнь, а жизнь указывает на надежду? У меня нет ни жизни, ни надежды. Лучше уж рухнуть вместе с обваливающимся деревянным остовом, осесть вместе с пылью, чтобы чьи-то ноздри втянули меня. Каждый день мы вдыхаем мертвечину. Какие характеристики есть у живого? В школе, на уроке биологии мне говорили что это: выделение, рост, чувствительность, передвижение, питание, воспроизводство и дыхание. На мой взгляд, этот перечень не выглядит слишком оживленным. Если это все, что требуется для того, чтобы считаться живым существом, с таким же успехом можно быть и мертвым. А как же другая характерная черта, преобладающая у человеческих живых существ — желание быть любимым? Нет это не то, что упоминается под заголовком Воспроизведение. Я не желаю воспроизводить, но все таки я ищу любовь. Воспроизведение. Набор мебели для столовой, воссозданный в стиле Королевы Анны, цены снижены для распродажи. Натуральное дерево. Это ли то, чего я хочу? Образцовая семья, два плюс два, в сборном домике, созданном по приложенному образцу. Мне не нужен образец с сегментами для сборки, мне нужен полномасштабный оригинал. Я не хочу воспроизводить, я хочу создать что-то совершенно новое. Это вызывающие слова, но у меня нет сил ответить на этот вызов. Я пытаюсь немного прибраться. Я срезаю несколько веток зимнего жасмина из заброшенного сада и приношу их в квартиру. Они выглядят как монахини в трущобе. Я приношу молоток и несколько деревянных плиток, чтобы залатать самые большие дыры в стене.
Мне удалось сделать так, чтобы можно сидеть у печки и не чувствовать сквозняка. Это уже достижение. Марк Твен сам построил себе дом и расположил окно прямо над камином так, чтобы можно было видеть снег, падающий на огонь.
В моем окне есть щель, через которую протекает дождь, но и сквозь мою жизнь тоже протекает дождь.
Через несколько дней после моего приезда до моего слуха донесся какой-то непонятный вой снаружи. Кто-то старлся звучать очень уверенно и вызывающе, но у него это не очень получалось. Я одеваю ботинки, беру фонарик и спускаюсь, скользя по январской слякоти. Грязь глубокая и вязкая. Чтобы проложить дорогу к дому мне приходилось каждый день посыпать ее золой. Грязь смешивалась с золой, сточная труба вела от дома прямо к моему порогу. Любой проливной дождь сносил черепицу с крыши. Прижавшись к стене дома (если потные пузатые кирпичи, удерживаемые вместе мхом можно назвать стеной) сидит тощая облезлая кошка. Она смотрит на меня со смесью надежды и страха. Она промокла и вся дрожит. Не раздумывая я наклоняюсь и беру ее за шкирку, таким же образом, как Луиза когда-то брала меня.
На свету я замечаю что мы с кошкой перепачканы грязью. Я не помню когда мне в последний раз удалось искупаться? Одежда несвежая, кожа грязная. Мои волосы висят тусклыми клочками. Кошка с одного бока вымазана маслом, грязь на животе слиплась с шерстью.
«Банный день в Йоркшире» — говорю я и ставлю кошку тремя лапами в старый эмалированный таз. Ее четвертая лапа остается покоится на томике библии.
«Камень веков расколот во имя меня. Позволь мне спрятаться в тебя». (церковный гимн The rock of ages прим. переводчика)
Серией воплей, уговоров, коробков спичек и жидкости для заправки зажигалок, мне удалось вернуть к жизни древний кипятильник. В конце концов он громыхнул и зашипел, вздымая клубы зловонного пара в обшарпанной ванной. Я вижу глаза кошки, они смотрят на меня, пораженные ужасом.
И вот мы сидим отмытые, мы оба: она, закутанная в полотенце, и я в своем единственном роскошном наряде — махровой банной простыне. Ее голова сделалась крохотной от прилизанной к черепу шерсти. На одном ухе у нее
вызубрина, а над глазом большой шрам. Она дрожит у меня на руках, несмотря на то, что я ласково рассказываю ей о чашке молока. Позже, в разваливающейся кровати, зарывшись под пухованное стеганное одеяло (такое завалявшееся, что пух перекатывается комками, когда пытаешься взбить его), накачанная молоком кошка научилась урчать. Она всю ночь проспала на моей груди. Мне же не пришлось много спать.
Я стараюсь бодрствовать по ночам, доводя себя до крайней усталости, что помогает избежать полудремотных кошмаров обычных для дневного сна тех, кто многое скрывает в себе. Есть люди, которые заставляют себя голодать весь день только для того, чтобы обнаружить, что ночью их отвергнутые тела разграбили холодильник, сожрали сырое мясо, съели кошачью еду, туалетную
бумагу, что угодно еще, чтобы удовлетворить свою потребность.
Спать рядом с Луизой было удовольствием, которое часто заканчивалось сексом, но было независимым от него. Приятное умеренное тепло ее тела, идеальная для меня температура ее кожи. Отвернуться от нее только для того,
чтобы часом позже повернуться снова и влиться в изгиб ее спины. Ее запах. Специфический запах Луизы. Ее волосы. Красное одеяло укрывающее нас обоих. Ее ноги. Она никогда не брила их до полной гладкости. Мне нравилась эта легкая шершавость, когда волосы только начинают прорастать. Им не разрешалось появляться, поэтому я не знаю их цвета, но мне удавалось чувствовать их своими ногами, продвигаясь своей ступней по переднему краю ее большеберцовой кости; удлиненные кости ее ног, обогащенные костным мозгом. Костный мозг, где формируются кровяные тельца — красные и белые. Красный и белый — цвета Луизы.

***

Однажды у меня был бойфренд, которого звали Сумасшедший Фрэнк. Он вырос в семье лилипутов, хотя был на шесть футов выше них. Он любил своих приемных родителей и иногда носил их на своих плечах. Именно в такой ситуации он повстречался мне на выставке Тулуза Лотрека в Париже. Мы пошли в бар, потом в другой бар и сильно напились; и пока мы с ним лежали в кровати в дешевом пансионе, он рассказывал мне о своей страсти к
миниатюрам.
«Будь ты поменьше тебя можно было бы назвать совершенством,» — сказал он.
Мне было интересно, всегда ли он брал своих родителей с собой и он ответил, что всегда. Они не занимали много места и помогали ему заводить друзей. Он объяснил мне, что он очень застенчивый. У Фрэнка была фигура быка — имидж, который он усугублял тем, что носил огромные золотые кольца на своих сосках. К сожалению он соединил кольца цепью с тяжелыми золотыми звеньями. Это было рассчитано на то, чтобы добиться эффекта в стиле мачо, но на самом деле цепь была похожа на ручку от хозяйственной сумки Chanel. Он не хотел где-нибудь оседать. Для его честолюбия было достаточно находить дырку в каждом порту. Он не слишком суетился относительно того, где ему жить. Фрэнк считал, что любовь была придумана для глупцов. Секс и дружба
— вот его теория. «Разве люди не лучше обращаются со своими друзьями чем со своими любовниками?» Он остерегал меня никогда не влюбляться, хотя его предостережения слишком опоздали, влюбленность уже настигла меня. Он выглядел заправским бродягой — в одной руке сумка с пожитками, другой рукой он машет на прощанье. Он никогда нигде не задерживался надолго, и только в Париже он провел два месяца. На мои мольбы вернуться со мной в Англию, но он рассмеялся и сказал, что Англия для женатых пар. «Я должен быть свободным» —
сказал он.
«Но ты ведь берешь своих родителей с собой повсюду».
Фрэнк уехал в Италию, а мне пришлось вернуться домой в Англию. Целых два дня меня терзала печаль, а потом мне подумалось: мужчина и его лилипуты. Разве этого мне хотелось? Мужчина, чья грудь при ходьбе позвякивает от
висящих на ней ювелирных изделий? Это было год назад, но я все еще заливаюсь краской стыда. Может быть секс ощущается как любовь, а может быть просто чувство вины заставляет меня называть секс любовью. Мне столько пришлось пережить, что казалось бы, мне следует знать, что же происходит между мной и Луизой. Мне следовало бы наконец повзрослеть. Так почему же я ощущаю себя какой-то монашкой?
На второй день своего сурового испытания я беру с собой в библиотеку пару наручников и пристегиваю себя к сидению. Я отдаю ключи джентльмену в вязаном жилете и прошу его освободить меня ровно в пять часов. Я говорю ему, что меня поджимают сроки, и что если я не закончу свой перевод, один Советский писатель может не получить политического убежища в Великобритании. Он молча берет ключи и уходит, а приблизительно через час я замечаю, что он исчез со своего места. Я продолжаю работать, концентрированная тишина библиотеки некоторым образом освобождает меня от мыслей о Луизе. Почему разум неспособен решать свои собственные задачи? Почему, когда мы отчаянно хотим думать об одном, мы все же неуклонно думаем о другом? Необъятная арка, имя которой — Луиза заслоняет от меня все остальные образы. Мне всегда нравились упражнения для ума, мне всегда удавалось работать быстро и легко. Раньше, мне в любой ситуации удавалось находить успокоение в работе. Теперь эта легкость угнетает меня. Я как уличный хулиган, которого нужно держать взаперти. Всякий раз, когда имя Луизы приходит мне в голову, я заменяю его кирпичной стеной. После двух часов таких упражнений, в моем мозгу не остается ничего, кроме каменных стен. Хуже того, мою левую руку свело, думаю, что она сильно затекла, будучи прикованной к ножке стула. Джентльмена в жилете нигде не видно. Я знаками подзываю к себе охранника и шепотом излагаю ему свою проблему. Он возвращается с товарищем, и они вместе поднимают мой стул, и несут меня, как в паланкине, по читальному залу Британской Библиотеки. Нужно отдать дань усердию занимающихся: никто даже не поднял головы. В кабинете директора я пытаюсь все объяснить.
«Вы коммунист?» — спрашивает он.
«Нет, обычно я голосую за разные партии. »
Он отстегивает мои наручники и предъявляет мне счет за Намеренный Ущерб, Причиненный Стулу Читального Зала. Я пытаюсь сделать поправку на «случайный ущерб», но он не соглашается. Потом он с очень важным видом заполняет свой рапорт и говорит мне, что мне следует сдать свой читательский билет.
«Я не могу сдать свой билет. Это мой хлеб».
«Вам следовало подумать об этом до того как вы приковывали себя к Собственности Библиотеки».
Я отдаю ему свой билет и получаю анкету на подачу апелляции.
Можно ли пасть еще ниже?
Отвечаю, «да». Я провожу всю ночь, слоняясь вокруг дома Луизы как частный сыщик. Я вижу как гаснет огонь в одних окнах и зажигается в других. Легла ли она спать в его кровать? Какое это имеет отношение ко мне? Я веду шизофренический диалог с собой от темноты до послеполуночных часов, когда стрелки указывают на маленькие цифры, наверное потому, что в это время сердце сжимается до крохотных размеров, и в нем не остается надежды.
Утром я сижу дома с совершенно измученным видом и меня бьет озноб. Я приветствую этот озноб, потому, что надеюсь, что он может стать предвестником жара. Если я буду находиться в бреду, мне будет легче перенести ее уход от меня. Если мне повезет, я могу даже умереть. «Люди умирают время от времени, и черви поедают их, но умирают они не из-за любви». Шекспир был не прав, и я живое тому доказательство.
«Тебе нужно быть мертвым доказательством» — говорю я себе — «Если ты живое доказательство, тогда он прав».
Я сажусь, для того чтобы написать завещание о передаче всего имущества Луизе. В здравом ли я рассудке? Я измеряю температуру. Нет. Я внимательно рассматриваю свою голову в зеркале. Нет. Лучше лечь в кровать, задернуть занавески и вытащить бутылку джина.
В таком виде и застает меня Луиза в 6 часов вечера на третий день. Она звонила весь день, но во мне было столько спиртного, что вряд ли мне можно было дозвониться.
«Они забрали мой читательский билет» — говорю я, когда вижу ее. Я плачу и еще долго после этого продолжаю всхлипывать в ее объятиях. Ей ничего не остается делать, как приготовить для меня ванную и дать мне снотворное. Уже сквозь сон я слышу, как она говорит : «Я никогда не отпущу тебя».
Никто не знает какие силы соединяют людей вместе. Существует множество теорий; астрология, химия, взаимная необходимость, биологические побуждения.
Журналы и руководства всего мира расскажут вам как выбрать идеального партнера. Брачные агентства подчеркивают научность их подхода к этому делу, хотя наличие компьютера никого не делает ученым. Старая романтическая музыка проигрывается современным цифровым методом. Зачем отдавать себя в случайные руки, если можно отдать себя в руки науки? Очень скоро всеохватывающий псевдонаучный подход к выбору партнера по сопоставлению различных деталей, уступит место настоящему эксперименту, результаты которого, хотя и необычные, останутся контролируемыми. Вернее, они так говорят. (См.расщепление атома, генную терапию, зачатие в пробирке, гибридные культуры, даже заурядный кинескоп для подобных утверждений). Неважно. Грядет виртуальная реальность. В настоящее время чтобы войти в виртуальный мир вам нужно одеть уродливый шлем для подводного плавания, типа того что носили в 40-х годах и специальные перчатки, довольно похожие на большие садовые перчатки. Экипированные таким образом вы окажетесь внутри телевизора с обзором в 360 градусов, с трехмерной программой, трехмерным звуком, и твердыми предметами, которые вы можете брать в руки и передвигать. Вам больше не понадобиться смотреть фильмы с фиксированной перспективой, потому что существующая обстановка даст вам возможность исследовать то, что вас окружает, и даже менять, если вам что-то не нравится. Потому что ваши органы чувств дадут вам ощущение пребывания в реальном мире. Тот факт что на вас надет шлем для подводного плаванья и садовые перчатки не имеет никакого значения.
Немного позже, на смену этому оборудованию появится комната, в которую вы сможете входить как в любую другую. С той разницей, что это будет разумное пространство. Эта комната, от стены до стены, будет именно тем виртуальным миром. который вы сами для себя выберете. Если вы захотите, вы можете жить в компьютерном мире весь день и всю ночь.
Вы можете попробовать жить виртуальной жизнью с виртуальным любовником. Вы можете входить в свой виртуальный дом и делать виртуальную работу по
дому, добавить ребенка или двоих, даже попробовать быть геем. Или холостяком. Или гетеросексуалом. К чему сомнения, если все можно имитировать?
А секс? Конечно. Теледилдоника это слово. Вы сможете подключить ваше телеприсутствие к биллионопучковой стекловолоконной сети, опутывающей весь мир и соединиться со своим партнером в виртуальности. Ваши реальные сущности будут носить комбинезоны, с тысячей крохотных тактильных детекторов на каждом их квадратном дюйме. Благодаря стекловолоконной сети, эти детекторы будет получать и передавать прикосновения. Виртуальный эпидермис будет таким же чувствительным как ваша собственная внешняя поверхность кожи.
А я, со всей присущей мне старомодностью, получу намного больше удовольствия, обнимая реальную тебя, гуляя с тобой по реальному влажному
английскому лугу, под реальным английским дождем. Я получу намного больше удовольствия, путешествуя с тобой по миру, вместо того, чтобы лежать дома и набирать на компьютере твое телеприсутствие. Ученые говорят, что я могу выбирать, но сколько вариантов выбора я имею среди других их изобретений? Моя жизнь больше не принадлежит мне, и скоро мне придется торговаться за свою реальность. Луддиты? Нет, я не хочу разрушать машины, но я также не хочу, чтобы машины разрушали меня.
Август. Улица как сковорода, на которой мы медленно поджариваемся.
Луиза привезла меня в Оксфорд, чтобы скрыться от Элгина. Она не рассказывает мне что произошло за эти три дня, она хранит молчание, как военный разведчик. Она весела, спокойна — идеальная шпионка. Я не верю ей. Я не сомневаюсь, что она скоро порвет со мной, что она договорилась с Элгином и выпросила у него эти Римские каникулы в качестве трогательного прощания. Огромные валуны лежат на моем сердце. Мы гуляем, плаваем в реке, читаем сидя спиной к спине, как это делают влюбленные. Все время болтаем обо всем, но только не о нас. Мы находимся в виртуальном мире, где единственное табу — реальная жизнь.
Но в настоящем виртуальном мире, я могу взять Элгина и аккуратно выбросить его за кадр. Навсегда. Краем глаза я вижу как он сидит и выжидает, выжидает… Стоит только жизни сделать одно движение, и он бросится на нее…
Мы находимся в нашей квартире: окна широко распахнуты навстречу жаре. Снаружи насыщенный шум лета: крики, доносящиеся с улицы, щелчки крокетного шарика, смех, внезапный и оборвавшийся и, сверху, над нами Моцарт на
дребезжащем пианино. Собака «гав-гав-гав» — преследует газонокосильщика. Моя голова лежит на твоем животе и я могу слышать как твой завтрак совершает свой путь к твоему желудку.
Ты говоришь: «Я собираюсь уйти».
Я думаю: «О, да, конечно, ты возвращаешься в свою ракушку».
Ты говоришь: «Я собираюсь уйти от него, потому что моя любовь к тебе превращает всю остальную жизнь в ложь».
Эти слова спрятаны в подкладку моего пальто. Я вытаскиваю их украдкой и смотрю на них, чтобы никто не видел, как вор, укравший бриллианты. Они не померкли со временем. Ничего из того, что связано с тобой не меркнет. Ты все еще такого же цвета как моя кровь. Ты моя кровь.
Когда я смотрю в зеркало, это не мое лицо отражается в нем. Твое тело вдвойне. Одно ты. Другое я. Как разобраться где чье?
Мы пошли домой, в мою квартиру. Ты не взяла ничего из своей прошлой жизни, кроме одежды, в которой ты была. Элгин настаивал, чтобы ты ничего не брала до согласования решения о разводе. Ты просила его дать тебе развод по причине Измены, он же настаивал на Безрассудном Поведении.
«Это поможет ему сохранить лицо» — сказала ты. «Измена существует для рогоносцев. Безрассудное Поведение — для мучеников». Сумасшедшая жена лучше, чем неверная жена. Что он скажет своим друзьям?»
Я не знаю, что он сказал своим друзьям, но я знаю, что он сказал мне. Мы с Луизой прожили в великом счастье почти пять месяцев. Было как раз Рождество и мы украсили комнату деревянными рождественскими гирляндами с узорами падуба и плюща. У нас было очень мало денег: мне не удавалось заниматься переводами так много, как раньше, а Луиза не могла вернуться на работу до нового года. Она стала подрабатывать преподаванием истории искусств. Ничего не имело для нас значения. Мы были счастливы до неприличия. Мы пели, играли и подолгу гуляли, рассматривая здания и наблюдая за людьми. Сокровище попало в наши руки, и этим сокровищем были мы друг для друга. Теперь те дни обрели для меня кристальную чистоту. Какой стороной не повернешь их к свету, они каждый раз переливаются разными цветами. Луиза в своем голубом платье, собирающая еловые шишки в подол. Луиза на фоне пурпурного неба похожая на прерафаэлитскую героиню. Свежая зелень нашей жизни и последние желтые розы ноября. Все цвета сливаются, и все что я вижу — это ее лицо. А потом я слышу ее голос, ясный и белый. «Я никогда не отпущу тебя».
Был канун Рождества и Луиза решила навестить свою мать, которая всегда ненавидела Элгина, до тех пор, пока Луиза не сказала, что разводится с ним. Луиза надеялась, что рождественское настроение может сработать в ее пользу и поэтому, когда звезды на небе были яркими и ясными, она укуталась в свою гриву и отправилась в путь. Я провожаю ее с улыбкой, помахав на прощанье рукой. Как прекрасно она бы смотрелась в Степях России.
В тот момент, когда я собираюсь закрыть дверь, я замечаю какую-то тень, мелькнувшую рядом. Это Элгин. Мне не хочется приглашать его войти, но он как-то невероятно игриво грозит мне пальцем. Волосы на моей шее встают дыбом, как у животного. Я думаю, что ради Луизы мне нужно покончить с этим. Я даю ему выпить, и он бесцельно болтает до тех пор, пока я уже не в силах этого выносить. Я спрашиваю, что ему нужно. Это насчет развода? «В какой-то степени, да» — говорит он улыбаясь. «Я думаю тебе следует кое-что знать. Кое-что, о чем Луиза не рассказала тебе».
«Луиза говорит мне все» — говорю я холодно. «Так же, как и я ей.»
«Очень трогательно» — говорит он, разглядывая лед в своем бокале виски.
«В таком случае ты не удивишься, если узнаешь что она больна раком?».
В двухстах милях от поверхности земли нет притяжения. Законы движения приостановлены. Вы можете кувыркаться медленно-медленно, вес в невесомости, нигде не упасть. Пока вы лежите на спине вращая ногами в космосе, вы можете наблюдать как ваши ноги убегают от вашей головы. Вы медленно-медленно разгибаетесь, становясь длиннее, ваши суставы соскальзывают со своих обычных мест. Нет связи между вашими плечами и
руками. Вы распадетесь по косточкам, отколовшись от того, кто вы есть; вы дрейфуете, и вас уже не держит середина.

(цитата из стихотворения Б. Йейтса «Второе пришествие»
Кружась все шире в ветреной спирали,
Сапсан услышит властный зов кдва ли.
Все рушится. не держит середина,
Анархия в миру; и как лавина
Безудержен прилив кровавотемный,
И чистота повсюду захлебнулась.
в переводе. Б. Лейви — прим. переводчика)

Где я? Все незнакомо вокруг. Это не тот мир, который я знаю — маленький корабль, оснащенный мной и укомплектованный всем необходимым. Что это за пространство, в котором все так медленно движется: моя рука поднимается и опускается, поднимается и опускается, как пародия на Муссолини? Кто этот человек с вращающимися глазами? Его рот открывается как газовая камера, его слова едки, омерзительны, они разъедают мое горло, забиваются в ноздри. Комната наполняется зловонием. Воздух отвратителен. Он отравил меня и я не могу уйти. Мои ноги не слушаются меня. Где привычный балласт моей жизни? Я безнадежно и беспомощно сопротивляюсь. Я пытаюсь удержаться на ногах, но мое тело уползает от меня. Я хочу ухватиться за что-нибудь прочное но нет ничего прочного рядом со мной.
— Факты, Элгин. Факты.
— Лейкемия.
— С какого времени?
— Около 2-х лет.
— Она не больна.
— Еще нет.
— Какой вид лейкемии?
— Хроническая лимфоцитарная лейкемия.
— Она выглядит здоровой.
— Какое-то время пациент может не иметь симптомов.
— Она здорова.
— Я взял анализ крови после ее первого выкидыша.
— Ее первого?
— У нее было сильное малокровие.
— Я не понимаю.
— Это редкое заболевание.
— Она не больна.
— Ее лимфатические железы увеличились.
— Она умрет?
— Они опухают, но не болят.
— Она умрет?
— Ее селезенка не увеличена. Это хорошо.
— Она умрет?
— В ее крови слишком много белых кровяных телец.
— Она умрет?
— Это зависит…
— От чего?
— От тебя.
— Ты имеешь в виду, что мне нужно ухаживать за ней?
— Я имею в виду, что мне нужно.
Элгин уходит, а я сижу под рождественской елкой, наблюдая за раскачивающимися ангелами и леденцовыми свечками. Его план был прост: если Луиза вернется к нему, он обеспечит ей уход, который не купишь за деньги.
она поедет с ним в Швейцарию и получит доступ к самой последней медицинской технологии. Как обычная пациентка, независимо от ее состоятельности, она не имела бы возможности сделать это. Как жена Элгина она может.
Лечение рака грубо и токсично. Луизу нужно будет лечить стероидами, огромными дозами, чтобы вызвать ремиссию. Если ее селезенка увеличится, ее начнут облучать и даже могут удалить. К этому времени она станет абсолютно анемичной, страдающей от ушибов и кровотечений, измученная, страдающая от боли большую часть времени. У нее будут запоры. ее будет рвать и тошнить. Постепенно химиотерапия начнет разрушать ее костный мозг. Она станет очень худой моя красавица, худой, изможденной и умирающей. Нет лекарства от хронической лимфоцитарной лейкемии.
Луиза вернулась домой. Ее лицо пылает от мороза. На ее щеках густой румянец, она целует меня, ее губы как лед. Она просовывает свои замерзшие руки под мою рубашку и держит их на моей спине как два металлических клейма. Она болтает о морозе, и о звездах, и о том, как ясно небо, и как луна виднеется в сосульке, свисающей с крыши мира.
Мне не хотелось плакать, мне хотелось поговорить с ней спокойно и нежно. Но слезы выступают на моих глазах, мои горячие слезы падают на ее холодную кожу, обжигая ее моим страданием. Несчастье эгоистично, скорбь эгоистична. По ком эти слезы? Возможно по-другому не бывает.
— Элгин был здесь, — говорю я, — Он сказал мне, что у тебя рак крови.
— Это не серьезно, — говорит она быстро,- На что он рассчитывает?
— Рак это несерьезно?
— Я асимптоматик
— Почему ты не говорила мне? Ты не могла сказать мне об этом?
— Это несерьезно
Наступило молчание. Мне хочется разозлиться на нее сейчас. Меня охватывает гнев.
— Я ждала результатов. Я сдала еще несколько анализов. Я еще не получила результатов.
— Элгин получил их, он сказал, что ты не хочешь ничего знать.
— Я не верю Элгину. Я обратилась к другому специалисту.
Я пристально смотрю на нее, мои кулаки хрустят так, что ногти впиваются в мои ладони. Я смотрю на нее, и я вижу лицо Элгина в квадратных очках. Не округлые губы Луизы, а его торжествующий рот.
— Мне следовало сказать тебе об этом?.
Всю ночь мы лежим в объятиях друг друга, завернутые в походный мешок, и делимся друг с другом своими страхами. Мы лежим так до тех пор, пока небо не становится темно синим, а потом жемчужно-серым, и слабое зимнее солнце падает на нас. Она не вернется назад к Элгину, в этом она непреклонна. Она много знает об этой болезни, и скоро я тоже узнаю. Мы встретим ее вместе.
Смелые слова и обоюдное утешение для нуждающихся в утешении в этой маленькой холодной комнате, очертившей границы всей нашей жизни этой ночью. Мы отправились в путь с пустыми руками и больной Луизой. Она уверена, что любая цена может быть оплачена с ее счета. У меня нет такой уверенности, но я чувствую слишком сильную усталость и расслабленность для того, чтобы продолжать обсуждать все это. Встретиться снова, после разлуки, более чем достаточно для меня.
На следующий день, когда Луиза уходит, я иду повидаться с Элгином. Кажется, он ждал меня.
Мы заходим в его кабинет, у него на компьютере новая игра. Она называется ЛАБОРАТОРИЯ. Хороший ученый (играет пользователь) и сумасшедший ученый (играет компьютер) сражаются за создание первого в мире трансгенетического помидора. Помидор, в который имплантировали человеческие гены, превращает себя сначала в сэндвич, потом в соус для пиццы с более чем тремя дополнительными ингредиентами. Этично ли это?
— Нравится игра? — спрашивает он.
— Я здесь, чтобы поговорить о Луизе.
Результаты ее анализов разбросаны по его столу. Прогноз приблизительно на 100 месяцев. Он замечает мне, что хотя сейчас Луизе легко так беззаботно относиться к своему состоянию, все сразу изменится, как только она начнет терять силы.
— Но зачем обращаться с ней как с инвалидом пока она еще не инвалид?
— Если мы начнем обращаться с ней так уже сейчас, есть надежда, что ее болезнь можно будет вылечить. Кто знает? — он пожимает плечами, улыбается, и, нажимает несколько кнопок на табло ввода. Помидор хитро прищуривается.
— Ты не знаешь? Рак это непредсказуемое состояние. Это организм изменивший самому себе. Мы пока не можем объяснить это. Мы знаем как это происходит, но не знаем почему и как это остановить.
— Тогда тебе нечего предложить Луизе
— Кроме ее жизни
— Она не вернется к тебе.
— А не слишком ли вы оба стары для романтических грез?
— Я люблю Луизу.
— Тогда спаси ее.
Элгин отворачивается к экрану своего компьютера. Он считает, что беседа окончена.
— Вся беда в том, — говорит он, — что если я выберу неправильный ген, меня затопит томатным соусом. В общем, ты понимаешь мою проблему.

«Дорогая Луиза, Я люблю тебя больше жизни. У меня не было более счастливого времени чем то, когда мы были вместе. Мне не верилось, что такое безграничное счастье возможно. Можно ли дотронуться до любви? Для меня она
осязаема, все эти чувства между нами, их вес также ощутим для меня, как вес твоей головы в моих руках. Я держусь за любовь, как альпинист за свою веревку. Мне было известно, что подъем будет крутым, но та отвесная скала, перед которой мы оказались, стала роковой неожиданностью. Мы можем взять эту высоту. Я верю в это, но именно ты должна совершить главное усилие. Сегодня я ухожу, ты можешь остаться в этой квартире. С ней все улажено. Ты в безопасности в моем доме, но не в моих объятиях. Если я останусь тогда уйдешь ты, но уже беспомощная и страдающая. Мы не можем расплачиваться твоей жизнью за нашу любовь. Я не вынесу этого. Если бы это была моя жизнь, мне было бы легко ее отдать. Ты пришла ко мне, имея при себе только ту одежду, которая была на тебе, и не нужно этого больше, Луиза. Не нужно больше жертв. Ты уже все мне отдала. Пожалуйста, поезжай с Элгином. Он обещал мне рассказывать о тебе. Я
буду думать о тебе каждый день, много раз в день. Отпечатки твоих пальцев повсюду на моем теле. Твоя плоть, это моя плоть. Ты расшифровала меня, и теперь меня легко прочесть. Надпись очень проста — моя любовь к тебе. Я хочу, чтобы ты жила. Прости мне мои ошибки. Прости меня. «

Я собираю чемодан и сажусь на поезд до Йоркшира. Я скрываю свои следы так, чтобы Луиза не смогла меня найти. Я беру с собой свою работу и деньги, которые у меня были — деньги, оставшиеся от уплаты залога за квартиру за год. Этих денег мне хватит, чтобы прожить два месяца. Я поселяюсь в крохотном коттедже с абонентским ящиком для моих издателей и друга, который
взялся помочь мне. Я нахожу работу в модном ночном кафе. Вечернее кафе рассчитанное на нуворишей, которые считают, что рыба с чипсами слишком пролетарская еда. Поэтому мы предлагаем «картофель фри» с «палтусом Ла-Манш», (рыбу, которая никогда не видела Ла Манша). У нас есть королевские креветки, так глубоко погруженные в лед, что иногда мы по ошибке опускаем их в напитки.
«Это новая мода, Сэр, виски на креветках».
После этого всем конечно хочется это попробовать. Моя работа состоит в том, чтобы выставлять итальянское вино «Frascati» из холодильников на маленькие модные столики и принимать заказы. В нашем меню есть: Средиземноморское фирменное блюдо (рыба и чипсы), фирменное блюдо «Pavarotti» (пицца и чипсы), Староанглийское фирменное блюдо (колбаса и чипсы) и фирменное блюдо для влюбленных (двойная порция ребрышек с чипсами). Есть также специальное меню, но никто никогда не может найти его. Всю ночь роскошная дверь из зеленого сукна, ведущая в кухню, открывается и
закрывается, открывая вид на двух шеф-поваров в пирамидальных шляпах.
«Подкинь еще пиццу, Кев»
«Она хочет двойную порцию кукурузы».
«Дай-те ка открывалку»
Нескончаемый писк, исходящий от микроволновых печей, сгрудившихся по образу терминала в NASA в значительной степени подавляется гипнотическим гулом музыкальных басов, доносящихся из бара. Никто никогда не интересуется, как готовится еда, а если бы и интересовались, мы могли бы успокоить их открытками с видом кухни с наилучшими пожеланиями от шефа-повара. Как правило на открытке бывает не наша кухня, хотя могла бы быть и наша. Хлеб здесь такой белый, что блестит на свету. У меня появился велосипед, на котором я проезжаю те 20 миль, которые отделяют бар от моей лачуги. Мне хочется уставать настолько, чтобы не думать. И все же каждый поворот колеса это Луиза. В моем коттедже есть стол, два стула, искусственный коврик, и кровать с откидным матрасом. Если мне нужно обогреть комнату, я приношу дрова и разжигаю огонь. В коттедже давно никто не жил. Никто не хотел жить в нем и никто до меня не был настолько глуп, чтобы снимать его. В нем нет телефона, а ванная находится в центре разделенной перегородкой комнаты. Через плохо обитое окно проникает сквозняк. Полы скрипят, как на съемочной площадке ужасов, киностудии «Хаммер». Он грязный, угнетающий и поэтому, идеальный.
Его хозяева думают, что со мной не все в порядке. Так оно и есть. Со мной не все в порядке.
У огня стоит замусоленное кресло, усохшее внутри, его отвисшие края похожи на полы старого, замусоленного пальто, оставшегося со времен чьей-то молодости. Позволь мне сесть в него и никогда не вставать. Я хочу сгнить здесь, медленно погружаясь в выцветший узор с фоном из мертвых роз. Если ты заглянешь в мое грязное окно, ты увидишь только мой затылок, выглядывающий из-за спинки стула. Ты увидишь мои волосы: лохматые, редеющие, седеющие, исчезающие. Голова смерти на стуле, кресло с розами из заброшенного сада.
Какая цель в движении, если движение указывает на жизнь, а жизнь указывает на надежду? У меня нет ни жизни, ни надежды. Лучше уж рухнуть вместе с обваливающимся деревянным остовом, осесть вместе с пылью, чтобы чьи-то ноздри втянули меня. Каждый день мы вдыхаем мертвечину. Какие характеристики есть у живого? В школе, на уроке биологии мне говорили что это: выделение, рост, чувствительность, передвижение, питание, воспроизводство и дыхание. На мой взгляд, этот перечень не выглядит слишком оживленным. Если это все, что требуется для того, чтобы считаться живым существом, с таким же успехом можно быть и мертвым. А как же другая характерная черта, преобладающая у человеческих живых существ — желание быть любимым? Нет это не то, что упоминается под заголовком Воспроизведение. Я не желаю воспроизводить, но все таки я ищу любовь. Воспроизведение. Набор мебели для столовой, воссозданный в стиле Королевы Анны, цены снижены для распродажи. Натуральное дерево. Это ли то, чего я хочу? Образцовая семья, два плюс два, в сборном домике, созданном по приложенному образцу. Мне не нужен образец с сегментами для сборки, мне нужен полномасштабный оригинал. Я не хочу воспроизводить, я хочу создать что-то совершенно новое. Это вызывающие слова, но у меня нет сил ответить на этот вызов. Я пытаюсь немного прибраться. Я срезаю несколько веток зимнего жасмина из заброшенного сада и приношу их в квартиру. Они выглядят как монахини в трущобе. Я приношу молоток и несколько деревянных плиток, чтобы залатать самые большие дыры в стене.
Мне удалось сделать так, чтобы можно сидеть у печки и не чувствовать сквозняка. Это уже достижение. Марк Твен сам построил себе дом и расположил окно прямо над камином так, чтобы можно было видеть снег, падающий на огонь.
В моем окне есть щель, через которую протекает дождь, но и сквозь мою жизнь тоже протекает дождь.
Через несколько дней после моего приезда до моего слуха донесся какой-то непонятный вой снаружи. Кто-то старлся звучать очень уверенно и вызывающе, но у него это не очень получалось. Я одеваю ботинки, беру фонарик и спускаюсь, скользя по январской слякоти. Грязь глубокая и вязкая. Чтобы проложить дорогу к дому мне приходилось каждый день посыпать ее золой. Грязь смешивалась с золой, сточная труба вела от дома прямо к моему порогу. Любой проливной дождь сносил черепицу с крыши. Прижавшись к стене дома (если потные пузатые кирпичи, удерживаемые вместе мхом можно назвать стеной) сидит тощая облезлая кошка. Она смотрит на меня со смесью надежды и страха. Она промокла и вся дрожит. Не раздумывая я наклоняюсь и беру ее за шкирку, таким же образом, как Луиза когда-то брала меня.
На свету я замечаю что мы с кошкой перепачканы грязью. Я не помню когда мне в последний раз удалось искупаться? Одежда несвежая, кожа грязная. Мои волосы висят тусклыми клочками. Кошка с одного бока вымазана маслом, грязь на животе слиплась с шерстью.
«Банный день в Йоркшире» — говорю я и ставлю кошку тремя лапами в старый эмалированный таз. Ее четвертая лапа остается покоится на томике библии.
«Камень веков расколот во имя меня. Позволь мне спрятаться в тебя». (церковный гимн The rock of ages прим. переводчика)
Серией воплей, уговоров, коробков спичек и жидкости для заправки зажигалок, мне удалось вернуть к жизни древний кипятильник. В конце концов он громыхнул и зашипел, вздымая клубы зловонного пара в обшарпанной ванной. Я вижу глаза кошки, они смотрят на меня, пораженные ужасом.
И вот мы сидим отмытые, мы оба: она, закутанная в полотенце, и я в своем единственном роскошном наряде — махровой банной простыне. Ее голова сделалась крохотной от прилизанной к черепу шерсти. На одном ухе у нее
вызубрина, а над глазом большой шрам. Она дрожит у меня на руках, несмотря на то, что я ласково рассказываю ей о чашке молока. Позже, в разваливающейся кровати, зарывшись под пухованное стеганное одеяло (такое завалявшееся, что пух перекатывается комками, когда пытаешься взбить его), накачанная молоком кошка научилась урчать. Она всю ночь проспала на моей груди. Мне же не пришлось много спать.
Я стараюсь бодрствовать по ночам, доводя себя до крайней усталости, что помогает избежать полудремотных кошмаров обычных для дневного сна тех, кто многое скрывает в себе. Есть люди, которые заставляют себя голодать весь день только для того, чтобы обнаружить, что ночью их отвергнутые тела разграбили холодильник, сожрали сырое мясо, съели кошачью еду, туалетную
бумагу, что угодно еще, чтобы удовлетворить свою потребность.
Спать рядом с Луизой было удовольствием, которое часто заканчивалось сексом, но было независимым от него. Приятное умеренное тепло ее тела, идеальная для меня температура ее кожи. Отвернуться от нее только для того,
чтобы часом позже повернуться снова и влиться в изгиб ее спины. Ее запах. Специфический запах Луизы. Ее волосы. Красное одеяло укрывающее нас обоих. Ее ноги. Она никогда не брила их до полной гладкости. Мне нравилась эта легкая шершавость, когда волосы только начинают прорастать. Им не разрешалось появляться, поэтому я не знаю их цвета, но мне удавалось чувствовать их своими ногами, продвигаясь своей ступней по переднему краю ее большеберцовой кости; удлиненные кости ее ног, обогащенные костным мозгом. Костный мозг, где формируются кровяные тельца — красные и белые. Красный и белый — цвета Луизы.

Жанетт Винтерсон, перевод Диана Оганова

Добавить комментарий

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.